— Спасибо.
— На здоровье. Служите, — сказал старик мне вслед.
До штаба старик указал дорогу через центр, и я не стал спешить — впервые за много дней у меня было несколько минут, когда за мной никто не гнался, и я потратил их на то, чтобы просто посмотреть город. Одесса оглушила меня после голодной, настороженной Москвы — южная, светлая, размашистая, уже по-весеннему тёплая. Широкие улицы сбегали вниз, к порту, платаны стояли ещё голые, но воздух был мягкий, пах морем, кофе. Пёстрый, говорливый народ тёк по тротуарам, с тем особым одесским говором, что я знал по книжкам и фильмам, — и никто тут не втягивал голову в плечи, не косился через плечо, как в столице. Юг жил вольнее.
Я вышел к бульвару — тому самому, что теперь звался бульваром Фельдмана, — и остановился. Внизу, за парапетом, лежало море. Настоящее, огромное, синее до горизонта, сверкающее под весенним солнцем, — оно распахнулось передо мной во всю ширь, дышало, катило барашки к порту, где дымили пароходы и кричали чайки. А от бульвара вниз, к самой воде, сбегала она — широкая каменная лестница, та самая, по которой в фильме катилась коляска и падали расстрелянные. Для меня она была Потёмкинской, из Эйзенштейна, — а здесь её называли как-то иначе, по-своему, люди неспешно поднимались и спускались по ступеням, грелись на солнце. Рядом, на полукруглой площадке, стоял бронзовый Дюк — Ришелье, — протягивал руку к морю, спокойный, зелёный от времени.
И девушки. Господи, сколько тут было девушек — весенних, оживших после зимы, в лёгких растегнутых пальто, простоволосых, смеющихся, с той южной яркой красотой, что кружит голову. Они шли под руку, стреляли глазами, звонко переговаривались, и на меня, молодого командира при форме, поглядывали с откровенным одесским любопытством, а одна, чернявая, в красном берете, поймав мой взгляд, засмеялась и что-то шепнула подружке. Я поймал себя на том, что улыбаюсь — впервые за долгое-долгое время бездумно, легко.
Часовой, молоденький красноармеец с винтовкой, при моём приближении к входу штаба подобрался, но не остановил — тлько скользнул взглядом по кубарям. Я на всякий случай козырнул, «Строевая выучка» сработала сама, на автомате. Внутри, в полутёмном вестибюле, за столом сидел дежурный, и вот тут уже пришлось предъявляться.
— Командир Ковалёв, — сказал я, доставая предписание и удостоверение. — Прибыл к новому месту службы, в распоряжение штаба дивизии. По направлению из учебной базы.
Дежурный глянул предписание, сверился с какой-то книгой, снял трубку, куда-то позвонил, назвал мою фамилию. Я стоял, держа лицо, а внутри всё подобралось: вот он, первый настоящий экзамен. Сейчас или пронесёт, или…
— В разведотдел, — сказал дежурный, вешая трубку. — Второй этаж, налево, комната двенадцать. К товарищу Гуляеву. Он теперь… — дежурный чуть замялся, — он за начальника сейчас. Идите, ждут.
«Он теперь за начальника». Я отметил эту заминку, поднимаясь по лестнице. Что-то тут было не так, что-то недоговорённое, — и это «теперь» повисло в воздухе неспроста.
Разведотдел встретил меня суетой, какой не ждёшь от штабного тыла. В коридоре и в комнатах — беготня, хлопанье дверей, кто-то с папками, кто-то выносит ящики, на лицах у командиров — не деловая озабоченность, а что-то другое, тревожное, пришибленное, знакомое мне ещё по Москве. Так суетятся не когда много работы, а когда разворошён муравейник, когда наверху что-то стряслось и все чего-то ждут нехорошего.
Комната двенадцать. Я постучал, вошёл.
За столом, заваленным папками, сидел командир — немолодой уже, за сорок, с усами, усталым, помятым лицом, с двумя шпалами в петлицах, в расстёгнутом вороте. Над головой висела плашка с 5 уровнем. Не густо. Он поднял на меня глаза — красные, невыспавшиеся, — и первое, что сделал, оглядев меня с ног до головы, — нахмурился.
— Это что такое? — сказал он вместо приветствия, кивнув на мою голову. — Вы почему в будёновке, командир? Где фуражка? К новому месту службы прибываете, представляться, а вы как с гражданской войны, чучело чучелом. Непорядок.
— Виноват, товарищ командир, — я вытянулся, лихорадочно сдергивая головной убор.
И это был правильный ответ. Усатый смягчился:
— Садитесь — проворчал он, но уже без запала, махнул рукой. — Гуляев. Павел Александрович. Врио начальника разведотдела дивизии. Врио, — повторил он с нажимом и невесёлой усмешкой. — Временно исполняющий. Понимаете, да?
— Не совсем, товарищ командир.
Гуляев посмотрел на меня, потом на дверь — прикрыта ли, — и понизил голос.