Как отошли подальше от берега, за мол, волнение усилилось. Не шторм, конечно, так, свежая зыбь, — но катерок стало ощутимо качать, поднимать на волне и ронять, поднимать и ронять, и вот тут моё нутро, разомлевшее от водки и сытости, вдруг взбунтовалось. К горлу подкатило, во рту стало кисло, лоб покрылся холодной испариной. В углу зрения не замедлило выскочить издевательское:
Эффект: «Морская болезнь» (лёгкая).
— Тошнота, координация снижена. Накладывается на «Лёгкое опьянение».
Проходит при адаптации либо на суше.
Только этого не хватало. Опьянение плюс качка — гремучая смесь, и я с ужасом представил, как блюю за борт на глазах у всей чесной компании в первый же вечер. Позорище. Командир Ковалёв, гроза румынской границы, травит харчи, не отойдя от берега. Я вцепился в борт, задышал ровно, глубоко, уставился на далёкий неподвижный горизонт — где-то читал, что так легче, — и потихоньку отпустило, отступило, улеглось. Держись, сухопутная твоя душа!
Морячки между тем чувствовали себя как дома — качка им была нипочём. Они сноровисто разлили ещё, притащили откуда-то скамеечки, раскладные табуреты, устроили на палубе целое застолье. Кто-то сменил пластинку на патефоне, и над водой поплыло другое — протяжное, морское, старое: «Раскинулось море широко». Девушки подхватили, запели вполголоса, вразнобой, но душевно, и песня эта, тягучая, про кочегара, что умер в чужом море, легла на вечер, на стальную воду, на закат так, что защемило.
Голубоглазая присела рядом со мной на скамейку, куталась в наброшенный кем-то бушлат. Вблизи она была ещё необычнее: белейшая кожа, синеватый отлив тяжёлых тёмных волос, яркий рот, и голубые глаза смотрели прямо, спокойно, изучающе.
— Зоя, — сказала она просто.
— Николай, — назвался я чужим именем, уже привычно.
— А чего вы такой невесёлый, Николай? — спросила она, склонив голову. — Все гуляют, а вы сидите как в воду опущенный. На таком-то празднике жизни…
Не рассказывать же ей про дебафы, про тошноту, про мёртвого командира, про Ольгу и чужое имя. Я усмехнулся, кивнул на море.
— Да вот, к морю не привыкну никак. Сухопутный я человек. Качает — а мне непривычно.
— Первый раз на море, что ли? — удивилась она.
— Первый, — честно признался я.
— Надо же. — Она разглядывала меня с любопытством. — А правда, что говорят, будто вы Сталина видели? Пантелей говорил.
— Наврал он, — я мотнул головой. — Присочинил для красного словца. Не видал я Сталина.
— А Ворошилова?
— И Ворошилова не имел возможности лицезреть. Не мой уровень, Зоя. Я командир взвода, где мне до вождей.
Она засмеялась — негромко, тепло.
— А могли бы и соврать. Кто б проверил? Девушкам-то приятно, что рядом герой, который вождей видал.
— Мог бы, — согласился я и внимательно посмотрел на неё. — Только вы, мне кажется, враньё сразу раскусите. Умная вы и глубокая, Зоя, это видно. Соврал бы — вы бы поняли, и весь интерес ко мне пропал бы.
Это была лесть, заход с козырей, — но и не совсем лесть. Она и правда смотрела так, будто видела насквозь. Зоя чуть приподняла бровь, взглянула на меня с новым, неподдельным интересом.
— Ишь ты. — Она усмехнулась. — А ведь верно. У меня обычно как: парень начинает хвост распускать, петушиться, заливать — и всё, скучно, видно же за версту. А вы вон какой — загадочный, грустный, вождей не видали и не хвалитесь. Редкий экземпляр.
Она замолчала. Надо сокращать дистанцию
— Давай на ты, Зоя? Тебе сколько лет?
— Давай. А про возраст спрашивать дам некультурно!
О как… Отбрила.
— Это только тех дам, которые вышли из возраста — пошутил я.
Зая улыбнулась, покачала головой.
— Тебе бы не в краскомы, а в репортеры. Языкастый!
Кто-то провозгласил очередной тост — за море, за красивых девушек, за Красную Армию, — мы чокнулись, выпили. Один из морячков, разохотившись, вытащил снасти — короткие удочки, леску с крючками, — и, нацепив наживку, забросил прямо с борта.
— Сейчас кефали надёргаем! — пообещал он азартно. — Или окуня. У нас и мангал забортовой есть, и дровишки. Пожарим — пальчики оближете. Свежайшая, прямо из моря на угли!
Веселье потекло дальше, а мы с Зоей потихоньку выбрались из общей кучи и перебрались на нос катера, где было тише, только ветер и плеск, и разговорились по-настоящему.
Оказалось, Зоя — художница. Пишет декорации при кинофабрике, той самой, одесской, где снимают кино: задники, павильонные виды, расписные полотнища — целые миры на холсте и фанере, которые потом попадают в кадр. Работа ей нравилась, она рассказывала про неё с тихим увлечением — про то, как из ничего, из красок и досок, родится на экране то дворец, то степь, то море. Я слушал и думал, что вот она, оказывается, кто: та, кто мастерит иллюзию, рисует ненастоящее, что выглядит как настоящее. Мне ли, живущему внутри самой большой иллюзии, было этому не подивиться.