Девушка и правда торопилась, вела меня быстро, вверх от моря, в путаницу тёмных одесских улочек, и я едва поспевал за ней. «Лёгкое опьянение» ещё чуть туманило голову, постепенно отступая, тошнота от качки прошла, чувствовал я себя все лучше и лучше. Мы болтали — легко, ни о чём, о городе, о её кинофабрике, о том, какие смешные бывают режиссёры и какие капризные актрисы, и мне было хорошо идти рядом с ней в этот уже стылый южный вечер, слушать её низкий, чуть насмешливый голос, ловить в свете редких фонарей её белое лицо и синий отлив тёмных волос.
Дом её оказался в глубине квартала — типичный одесский двор-колодец, с галереями, с бельём на верёвках, с одним тусклым фонарём над аркой. И вот тут, у самой арки, из тени шагнул нам навстречу человек.
Здоровенный, на голову выше меня, косая сажень в плечах, в морском бушлате, распахнутом на груди, с тяжёлыми кулаками и бычьей шеей. Во рту папироса, пахнет какой-то сивухой. Опять моряк, из портовых, явно из тех, кого лучше обойти стороной. Он качнулся и уставился на нас мутным, недобрым взглядом.
— Явилась, — процедил он, глядя на Зою. — А это ещё что за хахаль? С кем это ты шляешься, а? — Он надвинулся, дохнул новой порцией перегара. — Пока я, значит, в рейсе горбачусь, ты по катерам с кавалерами раскатываешь? С командиром спуталась?
— Следи за языком! — осадил его я.
Зоя добавила:
— Гриша, иди проспись. Ты мне никто, чтоб отчитывать. Сколько раз говорить.
Я глянул на плашку уровня. Ничего себе… Шестерка! Мне бы, по-хорошему, отступить, увести Зою, не связываться. Но что-то во мне — то ли остатки хмеля, то ли злой азарт, то ли давно копившееся желание проверить наконец в деле эту самую «самооборону без оружия», с которой я начал ветку развития, — толкнуло вперёд.
— Краском⁈ — морячок сжал кулаки, выплюнул потухшую папиросу мне на сапоги — Нашел себе девку на ночь?
Общались мы громко, в окнах дома-колодца появились лица.
— Ты бы полегче с барышней, морячок, — сказал я, заступая между ним и Зоей. — Она ясно сказала: иди проспись. Или я помогу тебе сделать баиньки.
Он оторопел на секунду — не ждал, что сухопутный вякнет, — а потом побагровел.
— Чего-о? Ты кому это, шкет? — Он навис надо мной, тыча пальцем. — Да я тебя, кубарика, одной левой в асфальт закатаю! А ну пшёл отсюда, покуда цел, и бабу мою не трожь!
— Не твоя она, ты ж слышал.
Двор продолжал оживать. Такое развлечение… В окнах галерей вспыхивал свет, отдёргивались занавески, высовывались головы — в халатах, в бигудях, — и над двором понёсся тот самый одесский аккомпанемент, без которого тут ни одна свара не обходится.
— Тю, шо там такое?
— Та Гришка-биндюжник опять до Зойки прикопался!
— Он уже не биндюжник, на судне ходет
— Мадам Каплан, зовите Абрашу, шо ж это делается, зараз убьют человека, позор нашему дому!
— Ой, командирчика жалко, молоденький такой, бледненький, шо ж он лезет на этого бугая!
— А ты не свисти под руку, дай людям культурно подраться!
Гриша размахнулся — широко, тяжело, как бьют портовые, вкладывая всю тушу. Будь я прежним, снёс бы он мне голову. Но тело Ивана отреагировало само, а поверх легла ачивка: «Самооборона без оружия» щёлкнула в голове схемой, мгновенной подсказкой, и я не отшатнулся, а поднырнул под кулак, ушёл с линии удара — он просвистел над ухом, а бухой Гриша по инерции провалился вперёд.
Я поймал его руку, крутанул — не силой, а рычагом, как подсказала система, — и здоровенный морячок, к собственному изумлению, крякнув, полетел через бедро и грохнулся спиной о булыжник двора. Копчиком.
Двор ахнул.
— Вы гляньте! Гляньте, шо делается! Командирчик-то его приложил!
— Ах ты ж мать честная! Не надо Абрашу, тут и без него весело!
Гриша взревел, вскочил — быстрее, чем я ждал от такой туши, — и попёр снова, уже осторожнее, набычившись, выставив кулаки. Мы закружили. Он ударил — я блокировал, ушёл, поймал момент и сам, коротко, зло, врезал ему в корпус, под дых, а следом подсечкой снова свалил на землю. Приём, был другой, тело слушалось, схема работала, и с каждым удачным движением внутри крепла злая, азартная уверенность.
Мягко звякнуло в углу зрения:
Навык «Самооборона без оружия» повышен до уровня 2.
Опыт боевого применения засчитан.
И почти сразу следом:
Общий уровень повышен: Иван («Алекс») — уровень 5.
Пятый уровень! Прямо посреди драки, во дворе-колодце, под причитания одесских кумушек. Я едва не расхохотался.
Но Гриша уже поднимался снова — и на этот раз в его глазах, кроме злобы, была муть отчаяния и уязвленной гордости, а рука полезла за голенище сапога. Блеснуло. Нож — короткий, обоюдоострый — и двор ахнул уже по-другому, испуганно.