— Ой, нож! Убивают!
— Гришка, дурак, брось перо, посодют!
— Милицию, милицию зовите!
Гриша, тяжело дыша, набычившись, пошёл на меня с ножом, низко, умело держа лезвие, — и весёлая драка кончилась. Шкала риска скакнула до 4, но 5-ки почему-то не дошла. Система пока не видела критической ситуации. Биндюжник — это вам не по сталинским подвалам лазить.
И тут над двором раскатился свист. Резкий, заливистый, милицейский — тот самый, от которого у всякого, кто не в ладах с законом, ноги сами несут прочь.
— Милиция-а!
— Атас, Гришка! Заметут в мусорню! Тикай!
А тут, оказывается, у морячка есть болельщики…
Эффект был мгновенный. Гриша, только что грозно наступавший с ножом, разом переменился в лице — хмель будто выдуло, осталась одна трезвая, животная тревога. Одно дело — поучить конкурентна кулаками, и совсем другое — напасться с пером в руке на командира Красной Армии. Это уже не пятнадцать суток, это статья, это срок. Он торопливо сунул нож за голенище и, пригибаясь, ходко порысил в темноту, в подворотню, только его и видели.
Я стоял, переводя дух, ещё на взводе, готовый к продолжению, — а продолжения не было. Двор похохатывал, галдел, обсуждал. Свист повторился, уже лениво, и из-под арки, шаркая, вышел его источник.
Дворник!
Немолодой, в фартуке, с метлой в одной руке и свистком в другой, который на весь этот тарарам вышел навести порядок. И, не мудрствуя, дунул в свисток, как делал, поди, не раз при всякой дворовой сваре. Никакой милиции, зачем их тревожить…
— Ходют, понимаешь, дерутся, ножами машут, — заворчал он, оглядывая двор и меня. — А людям спать! Тут вам не биндюжная, тут приличные жильцы. А ну расходись, кому сказано! И вы, товарищ командир, шли бы отсюда подобру, нечего тут.
Двор грохнул хохотом.
— Абрам Соломоныч, да вы герой! Одним свистком всех разогнали!
— Так это ж наша новая милица, околоточный! Гроза портовых!
Я и сам не удержался, засмеялся — от отпустившего напряжения, от нелепости всего этого. Здоровенный Гриша с ножом удрал от старика с метлой. Вот это финал. Хорошо, что дворник, а не милиция, — с милицией пришлось бы объясняться, показывать документы, «товарищ пройдемте», а мне это было нужно как рыбе зонтик.
Зоя, всё это время молча стоявшая у стены, подошла ко мне. В свете фонаря лицо её было бледным, но глаза — живыми, и смотрела она на меня уже совсем не так, как на катере.
— Ты как? — спросила она. — Цел?
— Цел, — я усмехнулся, потирая костяшки. — Твой Гриша больше метлы испугался, чем меня.
— Он не мой, — тихо и твёрдо сказала она. И, помолчав, добавила, разглядывая меня: — А ты, оказывается, не такой уж сухопутный. И не такой уж грустный мальчик, каким прикинулся на катере. Ловко ты его. Где это командиров так учат?
Что-то в её голосе кольнуло — не подозрение даже, а внимание, цепкое, профессиональное, так художники подмечают несоответствия. Она видела, как я двигался, и это не вязалось с образом тихого невесёлого паренька, что не пьёт и вождей не видал.
— В секретных местах учат, — уклончиво сказал я. — Служба.
Она посмотрела на меня ещё секунду — так, будто хотела что-то важное сказать, но не стала. Только чуть улыбнулась уголком рта, той самой своей усмешкой.
Двор потихоньку разошёлся. Ещё пару минут в галереях повисела тишина ожидания — вдруг чего добавят, — но добавлять было нечего, и лица одно за другим убрались за занавески, свет гас, где-то стукнула форточка. Абрам Соломоныч поворчал напоследок про приличных жильцов, шаркнул метлой раз, другой, для порядка, — и утёк под арку, унося свой свисток. Последним, обиженно, хлопнул чей-то ставень.
— Не будет дальше осложнений с этим Григорием? — поинтересовался я, чтобы не молчать
— Нет, он в рейс скоро уходит
— А почему его биндюжником называли соседи?
— Так он грузчиком в порту начинал..
Зоя вздохнула, стрельнула в меня глазками, потом полезла в сумочку — торопливо, будто боялась передумать, — вытащила маленькую записную книжку в клеёнчатой обложке и огрызок карандаша. Присела на приступок под фонарём, положила книжку на колено. Писала быстро, не поднимая головы, и я видел только чёрный отлив стриженых волос да белую полоску шеи над воротником пальто. Последнее выглядело очень возбуждающе.
— Вот, — сказала она, вырвав листок. И тут же смутилась — я заметил, как она мазнула взглядом в сторону, на окна соседей и обратно. — Домашний адрес. И рабочий, кинофабрика, отдел декораций. Там телефон есть, в конторе, я записала номер. Будешь в Одессе — звони. Спросишь меня, позовут.
Я взял листок. Карандашные строчки, лёгкие, летящие — почерк человека, привыкшего к линии.