Литвинов снял очки. Берзин выпрямился, убрал папирусу. Артузов перестал писать и медленно поднял голову.
— Товарищ Сталин, — осторожно начал Литвинов, — Версаль они подтачивают давно и последовательно. Выход из Лиги Наций, плебисцит в Саарской области в январе — всё это звенья одной цепи, никто не сомневается. Но открытый, публичный разрыв военных статей — это совсем другое. Это прямой вызов Франции и Англии. Пока что Берлин действует тихо, ползучим порядком, и в этом его расчёт.
— Значит, не пойдут?
— Я бы так не сказал. — Литвинов дёрнул щекой. — Я бы сказал: не пойдут, пока не убедятся, что им за это ничего не будет. А убеждаются они, товарищ Сталин, каждый месяц. Париж вял, Лондон торгуется. Рано или поздно они это проверят все на деле. Какой-то инцидент будет.
— Рано или поздно, — повторил Сталин. — Эта очень удобная формула, товарищ Литвинов. Под нэё можно падвэрстать всё.
Народный комиссар промолчал.
— Товарищ Берзин?
Начальник Разведупра ответил сразу, коротко, будто эту справку держал в голове наготове.
— По нашим данным: рейхсвер растёт, товарищ Сталин. Скрытое развёртывание идёт полным ходом — под видом полиции, спортивных обществ, отрядов СС. Готовятся кадры, накапливается унтер-офицерский состав, разворачивается промышленность. Авиация формируется открыто, вопреки запрету, и они этого почти не скрывают. — Он помолчал. — Но развернуть массовую армию — дело не месяцев. Это годы. Мы оцениваем, что к серьёзной войне они будут готовы к тридцать восьмому — сороковому.
— Я спрашиваю нэ о войне. Я спрашиваю об аб’явлении.
— Об объявлении, — Берзин чуть нахмурился, — сведений у нас нет.
— Совсем?
— Совсем, товарищ Сталин. Ни от резидентуры, ни от источников в военных кругах. Такое решение принимается узким кругом, а круг у Гитлера… — он поискал слово, — плотный.
Сталин остановился у стола. Ладонь его лежала на каких-то бумагах, и я знал, на каких. Он их не поднял и не показал.
— Можэт нам прекратить поставки нефти и зерна в Германию?
Все с удивлением посмотрели на вождя.
— Но тогда Гитлер прекратит переговоры по кредитам и станкам — возразил Артузов — Товарищ Сталин, у вас есть какие-то сведения насчет Версаля?
— У меня есть свои источники, — сказал он спокойно. — Информацию хачу проверить.
Надо было видеть лица! Не любопытство даже, а мгновенный профессиональный расчёт. У Хозяина есть канал мимо нас. Мимо НКИД, мимо Разведупра, мимо всех. Чей? Откуда? И почему он говорит об этом вслух?
Литвинов надел очки — медленно, чтобы выиграть время.
— Товарищ Сталин, если позволите. Если такие сведения действительно имеются… это меняет все расчёты по срокам наших переговоров. И довольно существенно.
— Именно, — сказал Сталин.
Артузов положил карандаш.
— Разрешите вопрос, товарищ Сталин.
— Спрашивайте.
— Насколько надёжен источник? — Артузов смотрел прямо, и в мягком его лице не было ничего мягкого. — Мы можем его перепроверить? Понимаете, при работе по германскому направлению нас регулярно пытаются кормить. Дезинформация — их обычный инструмент, и качественная. Если я буду знать хотя бы категорию источника, я смогу выстроить проверку правильно.
Сталин посмотрел на него — долго, с той самой тяжестью, от которой во сне у меня похолодело под ложечкой, хоть смотрел он и не на меня.
И не ответил.
Артузов выдержал взгляд секунду, потом кивнул сам себе и снова взялся за карандаш.
— Понял, товарищ Сталин.
— Вот и харашо, что поняли. — Сталин наконец сел, подвинул к себе пепельницу, стал выбивать погасшую трубку. — Значит, так, товарищи. На следующей неделе жду от вас точных свэдений. Не рассуждений! Мнэ надо понять позицию Гитлера.
Он поднял глаза.
— Если он пойдёт на разрыв Версаля — открыто, в марте или апреле, — это меняет всё положение в Европе. Всю расстановку. И тогда многое, что мы с вами планируем на пять лет, придётся планировать на два. Ви это понимаете?
— Понимаем, товарищ Сталин, — за всех ответил Литвинов.
— Идите.
Они поднимались, собирали бумаги, а Сталин сидел, не глядя на них, и ладонь его так и лежала поверх листа, который он никому не показал.
Дверь закрылась. Дым слоился под потолком.
И всё погасло.
Я лежал в темноте казарменной комнаты и не мог понять, где я и кто я.
Сначала — потолок. Опять он, как в ту первую ночь у Синелобовых, только этот был низкий, белёный, с косыми тенями от уличного фонаря, пробивавшегося сквозь незанавешенное окно. Снова пахло сапожной ваксой, хлоркой. Где-то в темноте кто-то ровно, обстоятельно храпел.