Голова гудела. Не болела — именно вибрировала, как трансформаторная будка, и в этом гуле ещё доплывали обрывки: зелёное сукно, слоистый дым, тихий голос с тягучим акцентом и трое за столом, которых огорошили вопросом.
Одесса. Штабное общежитие. Я — Николай Ковалёв. Который на самом деле бета-тестер Алексей Рублев. Нет, не потомок того знаменитого живописца, однофамилец.
Я сел на койке, спустил босые ноги на холодный крашеный пол и потёр лицо ладонями. Спал я, судя по всему, часа четыре, часть сна просидел в чужом кабинете.
Значит, вот как… Сталин запустил мое письмо в работу, собрал совещание. Выясняет — правда ли. Дал своим неделю все разузнать.
Я вызвал интерфейс — по привычке, чтобы зафиксировать, — и наговорил в конвертик короткий репорт: сон, состав участников, суть. Отправил в пустоту.
Часы на тумбочке соседа показывали без четверти шесть.
И тут за окном, во дворе, ударил горн. «Ту-ту-Ту-ту!»
И следом по коридору раскатился голос, поставленный так, что его было слышно, наверное, на бульваре:
— Па-адъё-ом! Строиться на физзарядку, форма — по пояс!
Соседняя казарма с комендантной ротой взорвалась. Заскрипели койки, кто-то застонал, кто-то матюгнулся вполголоса, и через минуту по коридору уже метались люди в исподнем, ища портянки, натягивая галифе, застревая головой в нательных рубахах. Я вскочил вместе со всеми — «Строевая выучка» щёлкнула в голове, подсказала руками, что и в каком порядке, — и уже через пару минут стоял, обтираясь холодной водой над жестяной раковиной в умывальной комнате, локоть к локтю с чужими мокрыми спинами.
Ко мне подошел усатый старшина, спросил побегу ли я со всеми на физзарядку.
— Обязательно!
Сила и скорость сами себя не прокачают. И как говорится, пока мы спим, наши враги апают уровни.
Вода была ледяная. Гул в голове от неё отступил и спрятался куда-то за уши.
Во дворе штаба нас построили по росту в две шеренги. Комендантский взвод в основном — молодые, стриженые, розовые от холода молодые красноармейцы, — а с краю пристроились мы, приезжие: я, ещё один краском из командирского общежития.
Перед строем прохаживался другой старшина. Крепкий, коренастый, с обветренным лицом и той особой старшинской выправкой, при которой человек как будто состоит из одних углов. Голос у него был лужёный.
— Равняйсь! Сми-ирно!
Строй хрустнул и застыл. Я успел за долю секунды до, поймав общее движение боковым зрением.
— Напра-во! На месте шаго-ом марш!
Пошли на месте — сто пар сапог по мостовой, ровно, гулко, отдаваясь в стенах соседних зданий.
— Бего-ом марш!
И побежали. Два круга по внутреннему двору, потом в ворота и вдоль ограды, по утренней Одессе — ещё тёмной, пустой, только дворники да редкие фигуры на углах. Дыхание пошло клубами пара. Сзади кто-то уже сипел, и старшина, бежавший сбоку, лениво подгонял:
— Не растягива-ай! Дыши носом, Прошкин, не пастью! Ты не собака!
Я бежал легко. Здоровье держалось на восьми, тело несло само, и я ловил себя на том, что мне почти хорошо. Мышцы работали, кровь разошлась, гул в голове окончательно вымыло.
Вернулись во двор. Дальше пошла та самая уставная зарядка, которую я до сих пор видел только в кино.
— Ста-ановись! На вытянутые руки разомкнись!
Разомкнулись. И начали — по счёту, под старшинское «раз-два-три-четыре».
Наклоны вперёд, руками до земли. Круговые движения руками — вперёд, назад. Повороты корпуса. Приседания, руки вперёд, спина прямая — тридцать раз, и на двадцатом у соседа справа задрожали ноги. Отжимания от земли на кулаках, потому что «на ладонях бабы отжимаются». Упражнения на пресс — лёжа, ноги держит напарник; мне достался тот самый Прошкин, дышавший пастью, и он честно давил мне на сапоги, отсчитывая вслух.
Старшина ходил вдоль шеренг и цеплялся ко всем без разбора — но, я заметил, без злобы, скорее по обязанности, как заведённый:
— Иванцов, спина! Ты не бабка на завалинке! Кто так приседает? Коленки внутрь не своди!
— Товарищ старшина, я…
— Разговорчики в строю! Ещё пять!
На меня он тоже поглядел. Подошёл, встал сбоку, посмотрел, как я отжимаюсь, — я держал темп ровно, не частил и не отставал, — хмыкнул в никуда и пошёл дальше. Ничего не сказал. И это, пожалуй, была лучшая оценка, какую мне тут могли выдать.
Закончили турником. Перекладина стояла в углу двора, отполированная тысячами ладоней до блеска. Подходили по очереди, подтягивались, старшина считал вслух и объявлял результат, а строй слушал. Красноармейцы выдавали кто десять, кто двенадцать; один здоровяк вытянул все двадцать, да еще и потом сумел сделать подъем-переворот.
Строй одобрительно загудел.