Я слушал и мысленно усмехался. Вот оно как. Гуляев в штабе назвал это «сапёрно-маскировочный», по справке Тима — «зародыш спецназа», а тут, на земле, всё выглядело куда прозаичнее: непонятная команда старослужащих, которую сколотили под большую идею где-то наверху, спустили в полк и забыли объяснить, зачем. Классика. Хорошая новость — люди отборные. Плохая — они уже полгода варятся без дела и без ясной задачи, а хуже этого для красноармейцев нет. Мне их принимать, мне и придумывать, чем занять. Иначе, как говорится в военной пословице, «солдат без дела — потенциальный преступник».
Глава 32
Степь тянулась долго, однообразно и оттого убаюкивающе, и я уже начал клевать носом под ровное тарахтение мотора и нескончаемый говор Петро, когда впереди, слева от дороги, блеснуло.
Сначала я подумал — марево, обман зрения, разлитое по горизонту дрожащее серебро. Но чем ближе, тем яснее проступала вода — широкая, вытянутая вдоль степи, лежащая в низких берегах без единого деревца, только камыш стеной по кромке да редкие мазанки на дальней стороне.
— Кучурганський лиман, — с гордостью объявил Петро, будто лично его тут выкопал. — Гарний, га? Оце вода. Тут риби, ой как мнохо — хоч руками лови. Карась, тарань, сазан отакенний. — Он отпустил на секунду баранку, показал руками рыбину размером с доброго поросёнка, и полуторку тут же повело к обочине. — Ой… — Он перехватил руль, выровнял. — Мужики з села тут неводом тягнуть, а потом на базар в Одессу везуть. Живуть, не бидують.
Лиман шёл вдоль дороги долго. Вода стояла тихая, слепящая под полуденным солнцем, и по ней, у самых камышей, скользили птицы — цапли на длинных ногах бродили по мелководью, важные, как чиновники на прогулке, а над ними кружило, вилось, вскрикивало что-то белое, крикливое, чаечье. Пахнуло тиной, рыбой, гнилым камышом.
— Тут так, до самого Днистра, — Петро махнул рукой куда-то вперёд. — Вода, плавни… Ото тильки степ скинчиться — и почнеться сира земля, вербы, комари отаки, — он опять показал, на этот раз комара размером с воробья. — Кубло.
Солнце разошлось, по ощущением было градусов пятнадцать. В Москве еще небось снег стоит, сугробы, а тут… Я мысленно запретил себе вспоминать про Ольгу, повздыхал. Как жизнь то повернулась… Точнее игра. На всякий случай проверил почтовый ящик. Пусто.
Петро потянул носом, покосился на солнце, потом на меня.
— Товарищу командире, а шо, як станемо? Полудень, отам, за поворотом, верби над водою, тинь. Перекусимо трохи, коня железного остудимо. Га?
Я и сам был не прочь. Кости ныли от тряски, гимнастёрка прилипла к спине, а ящик радиостанции, который я всю дорогу придерживал между колен, уже порядком надоел своими пинками.
— Становись, — сказал я. — Только сначала глянем там все. Мало ли что…
— Та кому вона тут здались, — беззаботно отозвался Петро, сворачивая с дороги к купе старых верб, склонившихся над мелкой протокой. — Тут людей на версту нема.
Он заглушил мотор. Сразу навалилась тишина — плотная, звенящая, какая бывает только в степи в полдень: стрёкот кузнечиков, плеск воды в камышах, где-то далеко — колокольчик отбившейся коровы. Петро выволок из-под сиденья узелок, развернул на подножке: краюха хлеба, шматок сала в тряпице, пучок зелёного лука, пара варёных яиц, круто посоленных. Я достал свой сухой паёк, выданный в штабе, — консервы, галеты. Сложили всё вместе, по-солдатски, в общий кон. Пили воду из фляжки Петро, своей я не обзавелся. Как еще и много чем. Например, саперной лопаткой, биноклем, противогазом…
Ели молча, обстоятельно, макая лук в соль, отрезая сало тонкими ломтями складным ножом. Ящик рации я поставил рядом, у ноги, придерживая локтем, — привычка уже въелась. Петро жевал, щурился на воду, был непривычно тих — видно, устал крутить баранку.
— Слышь, Петро, — спросил я, кивнув на дальний берег. — А спокойно тут вообще? Граница же рядом.
— Та спокийно, — он махнул салом. — У нас тихо. Це не тридцятий рик, коли банди по плавнях сидили, контрабанда, стрилянина. Зараз усе перекрито. — Он понизил голос, будто нас кто-то мог услышать в пустой степи. — Тут прикордонники ходять, застава недалеко. Могут документи спитать. Дило звичне.
Я кивнул, отложил это в памяти. Пограничники. Ещё одна публика, перед которой нельзя проколоться. Хотя командирская форма и бумаги Ковалёва пока открывали все двери — глядишь, откроют и эту. С погранцами надо дружить…
Доели, Петро собрал крошки в кулак, кинул птицам, старательно свернул тряпицу. Еще напились тёплой воды на дорожку. Водитель с сожалением поглядел на протоку — видно, охота была искупаться, — но при командире не решился, только сполоснул лицо и шею, крякая от удовольствия.