Вдыхая полной грудью свежий февральский воздух, я с удовлетворением наблюдал за шныряющими по лесам людьми и величавыми движениями высотных кранов, вслушивался в скрипы, жужжание, стук и грохот. Рядом со мной, на специально для него сооружённой жёрдочке, примостился Кеша: сидит, прищурившись, поглядывает по сторонам, принюхивается, раздувая ноздри — чисто горгулья! Я автоматически почёсал ему шейку и услышал довольное вскурлыкивание.
— Вира-а-а!!! — донеслось снизу, и мимо меня грациозно проплыла здоровенная металлическая балка, зацепленная за громадный крюк. Они меланхолично поскрипывали, покачиваясь на ветру. Нокаутировав обоняние убийственной смесью ароматов технических смазок, крюк и балка продолжили подъём и скрылись от моего взгляда в вышине.
— Давай-давай-давай, тяни-и-и-и!!! — слышалось почти из-под облаков. — Левее!!! Правее!!! Держи! Держи! ДЕРЖИ-И-И!!!
— БЕ-РЕ-ГИ-И-ИСЬ!!!
ФЬЮИТЬ!!!
— Ё!!! Ма… — мимо меня, шкрябнув по физиономии стремительным потоком воздуха, промчалась вниз только что поднятая в поднебесье балка. Видимо, не выдержав особо резкого порыва ветра, трос то ли соскочил, то ли порвался. Я схватил птеродактиля и отпрянул от края. И хоть мне ничего не угрожало, инстинктивно вжался в стену. Обалдевший Кеша закрякал и принялся вырываться, возмущённо шлёпая меня кожистыми крыльями по щекам. Я зажмурился и чётко осознал, что рухнуть на крышу следующего яруса пирамиды, воткнувшись в её слои, как комариное жало в ляжку, этой балке не дано — ветер чересчур раскачал крюк. И, прикинув амплитуду колебаний, несложно было вычислить, куда устремится эта многотонная орясина.
— Ай дэ мадэ! Расп*дяи рукожопые! Чтоб вас всех приподняло да шлёпнуло! Охренели вконец, строители, мать вашу, светлого будущего! — донёсся от главного входа подозрительно знакомый голос. Я аккуратненько глянул вниз. И точно! Товарищ Ворон! Стоит, раскорячившись, в распахнутом пальто: волосы дыбом, перекошенное бледное лицо смотрит вверх, с дрожащих губ сыплются жуткие ругательства, с каждой фразой пристраивающие всё новые этажи. Перед ним, как гордый монумент головотяпству, возвышается рухнувшая балка, воткнувшаяся в землю, как зубочистка в сосиску.
Меня он, естественно, видеть не мог, и я, желая хотя бы минимально подготовиться к предстоящей встрече, поспешил покинуть террасу и вернулся в кабинет. Поплотнее прикрыв за собой дверь, чтоб не задувало, я вспомнил физиономию и позу матерящегося партийного чиновника и ухмыльнулся:
— Не стойте и не прыгайте
Не пойте, не пляши-и-те
Там, где идёт строительство
Или подвешен груз! — тут я вздохнул и поплёлся к зеркалу. Да, пришлось завести себе эту полезную вещь, дабы при всевозможных хитрых разговорах с номенклатурой и прочими «доброжелателями» не выпадать из роли «пламенного юного пролетария», талантливого, но не особо образованного.
Пока я придавал себе вид «лихой и придурковатый», за мной вполглаза следили Дружок, развалившийся в углу кабинета, и Кузя, улёгшийся прямо на столе.
— И что им, деятелям, в своих кабинетах не сидится⁈ Каждому! Непременно! Надо встретиться лично и обговорить всё с глазу на глаз! В сотый раз! Из пустого в порожнее! Нафига тогда вообще телефон изобретали⁈ — ворчу, перебирая в памяти десятки успешно отражённых атак чиновников всех мастей и рангов. Те не то, чтобы на моё имущество претендовали. Оно-то как раз Божественным правом гарантированно. Но вот задавить меня бюрократией, загнав в нужные им рамки, явно вознамерились.
— Не дрейфь! Прорвёмся! — материализовался на моём плече Алукард. — Особенно если перестанешь халтурить и снова серьёзно займёшься Ведами, — заявил он, ехидно указывая кончиком щупальца на дверь, за которой скрывался персональный зал для медитаций.
Фамильяр со своей колокольни был свято уверен, что большая часть наших бюрократических и административных проблем решиться сама собой, стоит мне только взять ранг четвертый, «а лучше — пятый!»).
— Ты так-то сам сказал, что к усиленным тренировкам возвращаться нам ещё рано — месяцок выждать надо, — буркнул я, снял со спинки стула пиджак, накинул себе на плечи и стал похож на молодого Максима Горького.
— А ты и рад! Утром и вечером — тренировочка вполсилы — и досвидос. Филонщик!
— Понял я! Не нуди! С первоочередными делами разберемся, так я сразу и засяду. А сейчас давай узнаем, зачем к нам птица вещая из горисполкома пожаловала.
Я уселся за стол и, мельком глянув в зеркало, с удивлением обнаружил, что взгляд у меня — без всякого наигрыша — растерянный и усталый. «Знаешь, Алукард, — грустная мысль прошуршала, как мелкие камешки с крутого обрыва, — то ли я стал социопатом, то ли в Лакуне было, действительно, проще»…