— Вась, ну как же мы без тебя-то чаи гонять будем, сынок? — мамин голос дрожал, вот-вот заплачет. Не такими мне представлялись первые семейные посиделки после долгой разлуки.
— Ничего, мам, ничего… Всё образуется. Всё наладится.
У самой двери я остановился и сделал то, чего, наверное, никогда не делал ни в одной из жизней:
— Я вас всех так люблю… Вы — самое дорогое, что у меня есть… — сказал, обводя взглядом свою семью, и сквозь тревогу улыбнулся каждому.
Войдя в комнату, я зашторил окно и повалился на кровать. Перед мысленным взором тут же нарисовался Алукард.
— Веды в помощь? — грустно усмехнулся я, цитируя его любимую присказку, подходящую к любому поводу.
— Ага… Хотел бы посмотреть, как ты сейчас расслабишься и сосредоточишься⁈ С таким-то винегретом в голове?
— Вот и я не уверен.
— А я уверен — не сможешь. Я вообще первый раз в жизни вижу такие бурные и неорганизованные ментальные потоки, как у тебя!
— И что?
— И ничего. Займись тем, что на данный момент наиболее актуально.
— Чем?
— Анализом! Произошедших событий, сложившейся ситуации, возможностей и перспектив! У тебя это лучше всего получается.
Я строго зыркнул на одноглазого колобка, но привычного ехидства в его облике и взгляде не обнаружил. То есть, сказанное не было стёбом. Ну, что ж, анализировать так анализировать.
В первую очередь, меня тревожил внезапный конфликт в Лакуне. Интересно, откуда ноги растут? Судя по скоростной реакции штаба армии без Петровского не обошлось. Или… Неужели партиец подгадил? Теоретически, мог надавить на кого-нибудь в штабе. И повод должен быть безобидный, что-нибудь типа плановой проверки, или что-то в этом духе. Но это человеку можно показать мандат — и порядочек. А метаморфы — они мандатов не понимают. У них слово Вожака — закон. И взаимодействовать отдающие приказы или размахивающие гербовыми «корками» должны были только со мной! Но не сделали этого. Значит — провокация, как пить дать! Типа, причина пустячная, мы ничего такого не собирались делать, они первые начали — и люлей от Системы в адрес Союза и конкретных личностей можно не опасаться. Зато меня подставить — как два пальца об асфальт! Такой, мол, сякой Василий Николаев, редиска, мало того, что прибрал к рукам четверть территории, являющейся народным достоянием, и хочет, прикрываясь Божественным правом, управлять им лично для личной же выгоды, так он ещё и противопоставляет себя советской власти, мешая её представителям, красноармейцам, выполнять свой гражданский долг, защищая мирное население Города от потенциальной опасности, которую до сих пор представляют теросы, разгуливающие по Лакуне, и натравливая на бойцов своих дрессированных монстров.
Правда, при таком раскладе они не имели права браться за оружие. Чёрт! Они при любом раскладе не имели права браться за оружие! Это — прямое посягательство на объект Божественного права! И их счастье, что мои подопечные не пострадали! Тут уж списать на недоразумение точно не получилось бы. А я бы, действительно, оказался противопоставлен властям на самом высоком уровне. Вплоть до… не знаю, до чего… До эмиграции в Лакуну всей семьёй. Или в заграницу. Что меня устраивало ещё меньше. Я уже сейчас — без малого изгой. А при худшем раскладе меня бы, наверное, вообще врагом народа объявили.
Собственно, даже сейчас ясно, что моя коммуникация с обществом будет крайне затруднена. Даже если суть инцидента попытаются сохранить в секрете, сам факт его тайной будет оставаться недолго. Ровно до того момента, как его участники выйдут с гауптвахты и начнут пересказывать всем, жадным до новостей, историю случившегося в красках, попутно костеря моих питомцев, почём зря. Если, конечно, с них не возьмут подписку о неразглашении. На неё была вся надежда.
Но даже если сарафанное радио удастся обезвредить, по кабинетам горисполкома — и не только — мне ещё придётся побегать.
Чёрт! Чёрт! Чёрт! Не так я представлял себе начало своей предпринимательской и научно-исследовательской деятельности в молодом государстве рабочих и крестьян! Что ж, придётся действовать по обстоятельствам, с поправкой на результаты этого происшествия.