– Похоже, что наш Паганель, гм, не пешком с горы спускается, так ведь?
– У него целая капсула, – сухо напомнил Аркадий Владимирович. – Вернее, не знаю, насколько она целая, но для такого спуска она может быть пригодна. Да и какая разница? Он спускается, и точка. Хоть на лыжах!
– Хотелось бы на это посмотреть. – Биленкин мечтательно посмотрел в потолок. – Робот на лыжах, а на руках – спасенная дева.
– От Армстронга вестей нет? – спросил Мартынов.
– Паганель оставил его на «Шраме», он попытается запустить загоризонтный движитель и догнать этот чертов Уничтожитель, – сказал Биленкин. – Но шансы на это мизерные… Во время высадки на загоризонтник Зоя и Паганель серьезно повредили заг-мотор.
– У нас нет времени и возможностей вернуть Армстронга на борт, – покачал головой Гор.
Следующие несколько часов предстартовой подготовки прошли в изнуряющем физическом труде. Игорь Рассоховатович даже словечко морское откопал: принайтовить. Сочное и полностью отражающее суть приведения «Красного космоса» в полную посадочную готовность. Предстояло методично обойти все модули и отсеки и закрепить то, что не закреплено, а то, что закреплено, закрепить еще крепче. Начиная от обычных столов и стульев и заканчивая ценным научным оборудованием.
Сам же Биленкин оставался на мостике, готовил посадочную программу, обсчитывая каждый рубеж скрутки на САМ и в душе понимая, что все эти перфокарты и перфоленты немного стоят, как только они войдут в атмосферу и начнется такое, что сразу опровергнет все расчеты, модели и варианты. Это не на Луну садиться, где каждую дрожь корабля отслеживают радиолокаторы, а мощные счетно-аналитические устройства, не чета их бортовой, а настоящие вычислительные монстры, пережевывающие данные со скоростью в сотни тысяч операций в секунду, дадут тебе такую траекторию, что ты ляжешь на космодром Лунограда как в пуховую постель.
И вот «Красный космос» словно огромный, неповоротливый кит нырнул в атмосферу. Чернота окружающего пространства теряла глубину, звезды затуманились, задрожали, будто по небесному своду прокатывалась вибрация. Вдобавок ко всему неожиданно стали шалить гравитационные компенсаторы, отчего экипаж ощутил себя как в самолете, слишком резко пошедшем на посадку.
Космос отступал, но атмосфера, даже такая разреженная, как у Марса, неохотно впускала корабль. Сложность маневра состояла еще и в том, что «Красный космос» на высоте десяти километров над поверхностью планеты должен был перейти в горизонтальный полет, чтобы взять более точный пеленг на точку, где находились Зоя и Паганель.
По кораблю ухнули огромным молотом, и он застонал, как живой. Игоря Рассоховатовича пронзила острая жалость – будто могучая машина на самом деле могла испытывать боль, а он, ее наездник, вынужден эту боль причинять, потому как им надо успеть, обязательно успеть, а потому он продолжал упрямо ввинчивать тушу корабля во все более плотные слои атмосферы на такой скорости, что газ обретает плотность стали.
Вибрация превысила критический уровень, перехлестнула порог, за которым с ней не справлялись никакие компенсаторы. Ремни не спасали – Игоря Рассоховатовича мотало из стороны в сторону, большая голова, будто лишенная соединения с телом, каталась по плечам, отчего маленькому пилоту мнилось, что она сейчас перекувыркнется на темечко и ему придется управлять кораблем будто вверх тормашками.
И только у него возникла тень мысли – не прикусить бы язык, как снизу, под самое его кресло могучий великан нанес такой удар, что ремни впились в плечи, в суставах хрустнуло, а голова, катающаяся по плечам, отправилась на третьей космической скорости куда-то за пределы Солнечной системы. Отсюда, из-за пределов Солнечной системы, из Облака Оорта, маленький пилот, тем не менее, прекрасно видел, что делали другие члены экипажа.
Вот рядом Гор с залитым кровью лицом и ужасной ссадиной на лбу. Рот распущен, глаза выкачены, наушники сбиты набекрень, а он силится их поправить жутко трясущимися руками, которые никак не попадают не то что в эбонитовые дужки и прорезиненные динамики, а вообще промахиваются мимо головы штурмана.
А вот Полюс Фердинатович Гансовский, обвисший в кресле и шарящий в поисках застежки по ремням, потому как ему не терпится встать в этой вакханалии сумасшедшей вибрации и самолично проверить работу атмосферных ловушек, которые тысячу раз могли сгореть, а те, что не сгорели, должны были разлететься к чертям собачьим от невозможной тряски. На счастье академика, застежки он нащупать не может, а потому остается крепко принайтованным к самому безопасному для себя месту.