Бюргер икнул.
Женщина взвыла сквозь стиснутый в зубах платок. Ее колотила дрожь.
Девочка зажимала обеими ладошками рот.
Черная жижа растекалась по тарелке, мясо пузырилось, разваливалось на куски и бесследно в ней растворялось.
Его самого произошедшее нисколько не испугало. Он вытянул губы и с хлюпаньем всосал жижу в себя. Тарелка опустела, но он для верности еще пару раз прошелся по ней языком. В желудке – блаженное тепло.
Он принялся за сосиски с кислой капустой.
И потерял остатки бдительности.
Он не видит, как Лени вытаскивает из кармашка пластинку жевательной резинки, жует ее, наклоняется за стойку с невозмутимо дремлющим кельнером и деловито вытаскивает оттуда биту. Делает пару прикидочных взмахов, будто примеряясь к ее тяжести, выковыривает изо рта резинку, лепит на верхушку биты и чмокает увесистое орудие в отполированный бок. Подходит к столику, размахивается, слегка отставив ногу, и со всего маха бьет беглеца по затылку.
От удара затылок вминается, будто упругая губка. Изо рта, глаз, ушей и даже пор кожи брызжет давешняя черная жижа, и беглец обрушивается башкой на стаканчик с мороженым.
Семейство сидит окаменев. Черные брызги усеивают лица и одежду бюргера и его жены.
– Отвратительно, да? – Лени кивает на тарелки. – У них нет пищевого тракта, как у людей. Поэтому и питаются точь-в-точь как мухи – внешнее пищеварение. Класс, да?
Первым приходит в себя добропорядочный бюргер. Он шевелится, вялой рукой что-то ищет по столу, пока не натыкается на салфетку. Подносит к лицу, промокает. Намертво вбитый в бюргера рефлекс: испачкался – почистись.
– Эмма, – безжизненно, одними губами говорит женщина. Ее глаза съехали куда-то вбок. – Эмма, ты в порядке, Эмма?
Ребенок кивает, не понимая, что мать ее не видит.
– Как там у тебя дела, Лени? – раздается доселе незнакомый голос. Хриплый, бурлящий. Кельнер соизволил открыть глаза и вмешаться в происходящее.
– Все отлично, Отто, – бодро отвечает официантка, опираясь на рукоятку биты как рыцарь на рукоять меча. – Клиент нейтрализован. Так и можешь доложить.
– Сама доложишь, – булькает кельнер, нагибается за стойку и принимается там возиться, судя по звону и бряканью что-то выискивая в залежах посуды.
– Боже, боже, – женщина на глазах оживает. – Какой ужас, какой ужас… мы вам так благодарны… так благодарны… – она перегибается через стол, хватает Эмму за плечики, ощупывает девочку. – С тобой все в порядке, милая? Все в порядке?
– Действительно… – сипит бюргер. – Так благодарны… попали как куры в ощип, – он даже хихикает через силу. – С этой войной во Вьетнаме все с ума посходили. Одни повестки жгут, другие – флаги. Третьи вот такими возвращаются, – он кивнул на лежащего мордой в стол беглеца.
– Ты думаешь, он из Вьетнама вернулся, дорогой? – женщина косится на поверженного мучителя. – Действительно, он, наверное, оттуда… может, и в плену там был, у этих ужасных коммунистов…
– Наверняка, – гораздо более авторитетно заявляет толстяк. – Его в лечебнице потому держали, лечили, откармливали, а он взял, как есть в пижаме, и сбежал. Я ведь потому и решил его подвезти, что сразу все понял, дорогая. Только тебе не мог сказать, успокоить. Думал он смирный, довезем до больницы, сдадим на руки врачам.
– Извините, что прерываю вашу угадайку, – вмешивается Лени. Она достает из кармашка передника очередную пластинку резинки, жует ее, подносит ладонь ко рту и дышит, будто удостоверяясь в мятной свежести дыхания. – Вы же видели, как он питается. Думаете, его такому во Вьетнаме научили?
Пока бюргер переглядывается с женой, которая все еще тянет через стол к себе Эмму, будто собираясь перетащить ее по столешнице, Лени зажимает биту под мышкой, лепит очередную изжеванную резинку и готовится приложиться к орудию очередным же лобызанием.
– Скоро ты там?! – кричит она Отто, одновременно жестом показывая встающим было супругам оставаться на месте. – Черное масло на них попало! Действуем по-моему или по-твоему?
– Какое… какое масло? – бюргер смотрит на Лени. – Что еще за масло?
– Мы пойдем, – вскакивает женщина, – мы пойдем отсюда, нам далеко ехать. Поднимайся Эмма, поднимайся, пора…
– Ну-у, – задумчиво говорит Лени, поудобнее ухватывая биту. – Пока ты копаешься…
Семейство идет к выходу. Девочка распята между отцом и матерью, будто каждый пытается подтащить ее ближе к себе. Они даже не смотрят вперед, а не отрывают взгляда от Лени, которая приближается к ним странным образом – бочком-бочком, да еще и приставным шагом. Бита отведена для удара.