– Инфракрасный спектр излучения характерен для работающего в холостом режиме ионного движителя.
– Хорошо, садимся.
Капсула замедлила полет, зависла над кратером.
Фобос.
Поверхность спутника Марса.
А над ними – и сам Марс, расчерченный тонкими и толстыми линиями каналов. Словно огромная цветная иллюстрация классических карт Скиапарелли. Зоя стояла и смотрела на Красную планету, не в силах оторваться от ее великолепия. Отсюда, с Фобоса, через стекло колпака пустолазного костюма он выглядел совершенно иначе. Было видно, как по его рыжеватому диску движется мутная волна очередной пылевой бури. И что полярная шапка поблескивает даже под скудным светом далекого Солнца. А где, кстати, оно? Ах, вот. Неужели такое крошечное? А где Земля?
– Зоя, – позвал Паганель, и она с трудом оторвалась от созерцания неба.
Что Фобос? На первый взгляд – самый обычный кусок космического камня. Серый и унылый, с таким близким горизонтом, что страшно сделать лишний шаг, кажется, будто, как пресловутый средневековый монах, обнаружишь край земли, за которым откроется космическая бездна.
Ничтожное тяготение. До того ничтожное, что каждый шаг оборачивается затяжным прыжком. Им с Паганелем пришлось совершить несколько таких полетов, прежде чем достичь остатков модуля «Шрама». Уже при ближайшем его рассмотрении стало понятно – живых они в нем не найдут.
Судя по всему, модуль на каком-то этапе сближения с Фобосом потерял управление и с такой силой ударился о его поверхность, что раскололся на две половинки, будто глиняный кувшин. Часть обломков силой удара отбросило обратно в космос, и они наверняка превратились либо в спутники Фобоса, либо самого Марса. Часть рассеялась по поверхности, и Зоя с Паганелем натыкались то на куски обшивки, то на мотки проводов и обрывки труб. Кресло пилота по мрачной иронии катастрофы сохранилось в целости и сохранности и стояло среди обломков, будто приглашая присесть усталого путника.
Тел они не нашли.
Зоя вернулась к уцелевшему креслу и внимательно его осмотрела.
– Ремни разрезаны, – сказала она. – Значит, тот, кто в нем сидел, остался жив. Только вот куда он мог уйти?
– Пилот мог быть смертельно ранен, – предположил Паганель. – Либо потерял ориентацию и использовал реактивный ранец. Тогда его на Фобосе может вообще не быть.
Зоя задумчиво осматривала место катастрофы.
Тюлюлюхум аахум.
Зоя даже вздрогнула, услышав сигнал, что сопровождал их весь перелет со «Шрама» на Фобос.
– Паганель, пройдись по всему радиодиапазону, может, здесь есть какой-то маячок, – приказала она роботу.
– Сигнал обнаружен, – почти сразу же ответил Паганель. – Сигнал запеленгован.
– Какая частота?
– Это не радиосигнал. Магнитный. Обнаружено сильное магнитное поле с периодической пульсацией.
– Отлично, – сказала Зоя. – Идем.
– Никуда идти не надо, – сказал Паганель. – Оно под нами. И его мощность увеличивается.
Зоя хотела что-то сказать, но не успела – твердая опора под ногами исчезла, что-то крепко охватило ее, спеленало по рукам и ногам, так что не пошевелиться, и рвануло вниз, в темноту.
– Паганель! – крикнула девушка. – Паганель! Я падаю!
– Я тоже падаю, – сказал робот. – Не могу пошевелиться. Сильный магнитный захват. Как у тебя, Зоя?
– То же самое, не пошевелиться, не рассмотреть, – но тут сработал фотоэлемент, и темноту прорезал луч наплечных фонарей. Одновременно зажглись прожекторы наверху, откуда спускался Паганель.
Их тащило вниз по колодцу, который больше походил не на прорубленное в камне отверстие, а на складчатые внутренности огромного организма. Кое-где складки серо-багровой плоти истончались, и сквозь них проступали ребристые образования, в которых можно было усмотреть тысячи и тысячи иссохших тел, впрессованных друг в друга, словно в обнаженных кладбищах динозавров в далекой-далекой Гоби. У какого-нибудь церковника, окажись он здесь чудом божьего произволения, немедленно возникла бы ассоциация с погружением в адские бездны, тем более что внизу все ярче разгоралось багровое свечение. В складчатой плоти виднелись прободения, будто там лопались гнойные волдыри, и теперь застывшие гнилостные фестоны обрамляли ответвления на другие горизонты шахты.
Единственное, что хоть как-то походило на рукотворную регулярность, – идущие по стенкам колодца рельсы – другого слова Зоя подобрать не могла, иначе как еще назвать пару металлических полос, уложенных на короткие поперечины? Рельсы раздваивались, растраивались, делали повороты, переходя из отвесно вертикальных в спиральные. Можно было подумать, что по дырчатым стенам когда-то двигались поезда.