Зоя кивнула, бессильно понимая, что сейчас ей все равно придется убрать руку и дать новому глазу посмотреть на окружающий его мир.
– Зуб.
Возникший рядом Роман Михайлович взял Зою под руку:
– Пойдемте, пойдемте.
Не в силах возражать, Зоя побрела в лазарет за Варшавянским.
Пока они шли, Роман Михайлович достал из кармана пустую носогрейку, прикусил зубами мундштук и уютно бурчал:
– С зубами, голубушка, на корабле шутить не надо. И терпеть боль тоже не надо. Это коварная штука, особенно в полевых условиях. Или корабельных. Вот, помнится, был у нас рейс, самый обычный рейс, и тут, как назло, у командира резкий приступ зубной боли. Да такой, что он чуть ли не на переборки кидается. А корабельный тектохирург зубы лечить не может. Представляете, Зоя? Аппендицит вырезать – без проблем, полостную операцию – ну, почти без проблем, а с зубами – никак!
В ушах медленно нарастал гул. Голос Варшавянского замедлялся, будто магнитная пленка, пущенная на пониженной скорости. Воздух с каждым шагом густел, и приходилось прикладывать больше усилий, чтобы проталкиваться сквозь него, словно не по коридору они шли, а опустились на дно морское и медленно-медленно шагали, еле поднимая ноги в свинцовых калошах.
– Бу-бу-бу… и вот боцман… бу-бу-бу… привязать зуб к люку… бу-бу-бу… дернуть… бу-бу-бу… резкое торможение… бу-бу-бу…
Зоя вдруг ощутила, что до того дремавшие глаза открылись. Все. До единого. Окатила волна стужи. И она поняла, в чем дело.
Не существовало никакого Романа Михайловича Варшавянского, корабельного врача и добрейшего человека. Рядом с ней находилось чудовище, принявшее облик Варшавянского.
Чудовище, которое крепко стискивало ее локоть, не давая сделать ни единого шага в сторону. Ни убежать. Ни скрыться. И чудовище все про нее знает. Про глаза. Про предательство. Про обман. Чудовище знает про нее все. Все.
И Зоя ничего не может сделать. Она полностью в его власти.
Но у нее кое-что припасено. То, что силится рассмотреть врага сквозь плотную ткань рабочего комбинезона. То, что и распознало в добрейшем Романе Михайловиче жуткое чудовище. То, что поможет Зое освободиться.
Нужно только…
Нужно только уступить. Перестать сдерживаться. Прекратить контролировать. Отдать собственное тело тому, кто сильнее.
И тогда.
Тогда чудовищу не поздоровится.
И словно почувствовав исходящую от Зои опасность, чудовище разжало клешню, отворило перед ней дверь:
– Бу-бу-бу…
Зоя впилась пальцами в щеку, сдавила, ощущая раскаленную горошину нового глаза, стиснула ее так, что лепестки кожи разошлись, освобождая око, а внутри натянулось множество тончайших нитей, соединяющих оранжевые буркала друг с другом, и, не дозволяя себе ни единой мысли, она подцепила ногтями новорожденный глаз и рванула его, выдирая вместе с мясом, кровью, нитями, которые тянутся за ним, лопаются, порождая вспышки столь невыносимой боли, что Зоя падает, падает, падает в разверстую перед ней бездну.
– Зоя… Зоя… Зоя… – кто-то зовет. Очень и очень далекий.
Она здесь. Сидит и смотрит, как на ладони дергается окровавленный оранжевый глаз. Больше похожий на отвратительного головастика, с еще рудиментарными крохотными лапками и пучком белесых волокон, торчащих из хвоста.
Агонизирует. Корчится.
И ей настолько больно, что ничуть не больно.
– Откройте рот, Зоя. – Варшавянский позвякивает блестящим и железным. – Та-а-а-к, замечательно… та-а-а-к… прекрасно…
Ее щека оторвана напрочь. Она не видит, но чувствует. Там – зияющая рана. Лохмотья кожи. Анестезия боли. А вырванный головастик все еще трепещется в ладони.
Сжать. Крепче. Еще крепче. Чтобы он лопнул. Как гнойник. Как огромный перезревший гнойник.
– А сейчас будет немного больно, – предупреждает добрейший Роман Михайлович. – Потерпите… потерпите…
Лопается. Крошечный взрыв. Обжигающий. Испепеляющий. Прожигающий насквозь ладонь.
– Прекрасно, – подтверждает добрейший Варшавянский. – Все гораздо лучше, чем я думал.
Зоя подносит ладонь к глазам, но ее уже ничего не может испугать.
Густая пузырящаяся жижа. Сквозь которую видны мускулы, кости, сухожилия. Проедает ладонь насквозь и тяжелыми каплями падает на подлокотник стоматологического кресла.
Дымок. Шипение.
– Можете сплюнуть, – говорит Роман Михайлович, и Зоя перегибается через изъязвленный кислотой подлокотник. Не потому, что хочет сплюнуть. Она смотрит на поелы, на сквозную дыру и пытается сообразить, что находится на нижнем ярусе.