– Я справлюсь, – сказал Георгий Николаевич. – Разрешите идти, товарищ командир?
Лишь когда он уже отошел от командирского закутка, его охватило недоумение: что это было? Давно неиспытанное, почти позабытое чувство причастности к огромному общему делу. Словно он вновь погрузился в поле коммунизма.
И вот.
Будто специально.
Тревога.
Что-то произошло в движительном модуле.
Шальной микрометеорит?
Случайный сбой автоматов?
Георгий Николаевич бежал в модуль, задерживаясь в каждом переходе лишь для того, чтобы загерметизировать люки. Необходимые действия. Поворот кремальеры до щелчка, удар по аварийной кнопке герметизации.
Драгоценные секунды.
Иначе нельзя.
Что же такое… что же такое… будто специально… в его отсутствие… Обрывки мыслей вихрились в голове.
Хорошо, что не надо дышать… если разгерметизация… кровь вскипит… черт, пусть кипит… сверхчеловеку не нужна кровь…
Последний люк, последняя кремальера, последняя кнопка… вот пульт управления движителем…
– Смотри-ка, – нарочито удивленный голос, – почти уложился! Я думала, тебе не успеть.
Кто это?!
Зоя.
Откуда?!
Зачем?!
– Я думаю, что это всего лишь учебная тревога, – продолжает Зоя.
Что в руке? Пистолет? Для чего? Что она может ему сделать?
Руки живут собственной жизнью. Переключают на пульте тумблеры. Нажимают кнопки. Только бы убедиться: все штатно. Все штатно.
– Движительный модуль, говорит вахтенный, – из динамика голос Биленкина. – Доложите, что у вас происходит.
– Тренировочный блок, – приходится набрать воздуха в легкие. Пока бежал – забыл, что нужно дышать. Видимость. – Все в порядке, случайно сработал блок тренировочного режима по отладке герметичности модуля. Устраняю сбой.
– Вас понял, – щелчок отключения.
– Великолепно, – качает головой Зоя. – Какая ложь! Долгие месяцы тренировки личного некрополя? Да, Багряк?
Она изменилась. Он чувствует. И даже… нет, не боится. Опасается.
– Что тебе нужно? – Сигнал прекратился. Почти блаженная тишина.
– Уничтожить тебя, сумасшедшая. – Каким образом можно уничтожить того, кто и так мертв? Мертвецы бессмертны.
– Отдай мне его, глупая девчонка, – у нее разыгрались нервы. Вот объяснение. У нее всего лишь поехала крыша. – Дьявольщина, отдай пистолет!
Он даже ногой притаптывает для пущей убедительности. Протягивает руку. Глупая нелепая девчонка. Попавшая как кур в ощип. Пожалуй, ее даже слегка жалко.
– Не смей, – качает она головой. – Не смей жалеть меня, – пистолет дергается.
Рука дрожит?
Нет.
Выстрел.
Еще один.
Как глупо.
Его отбрасывает на пульт. Никакой боли. Лишь недоумение. Чего она хочет? Его смерти? Ха-ха…
Кровь льется из отверстий. Пузырится. Чернеет. Капает на пульт. Дымится. Разъедает… разъедает?! Дьявол, дьявол, дьявол… проклятая девчонка! Тревожное перемигивание лампочек. Щелчки предохранителей. Кислота разъедает панель, превращает ее в пузырящуюся массу, которая скукоживается, обнажает внутренности пульта.
Оттолкнуться. Чтобы больше ни единой капли… Но по спине словно бьют молотом. Раз. Еще раз. Насквозь. С такого расстояния – почти в упор.
Новый выплеск крови. Не крови – кислоты. У него больше нет крови.
И вновь трель тревоги.
Теперь настоящей.
Без дураков.
– Георгий Николаевич, тебе, может быть, помочь? – Биленкин. Чертов коротышка. Недомерок. Урод. Мне! Помочь! Ха-ха!
Нужно ответить. А потом разобраться с этой истеричной дурой. Убить. Задушить. Разорвать в клочья.
– Устраняю, – хрипит в микрофон. Кислота на губах. Крошечные капли падают на решетку передатчика. – Все в порядке… все в порядке…
Он лежит. Обездвижен. Будто кусок дерева. Буратино, которому папа Карло еще не приделал ни ног, ни рук. Только глаза – туда, сюда. Отчего-то смешно. Где твой длинный нос, деревянный мальчишка? Любимая сказка детства. Хотя нет. Была еще. Про другого деревянного мальчишку, который в конце получал не театр кукол, а человеческое тело. Он – Пиноккио наоборот. Вместо человеческого тела он получил нечто другое. Всего-то пришлось посадить в себя одно зернышко. Крохотное зернышко давным-давно сгинувшей цивилизации с планеты Фаэтон.
– Ты еще жив? – Голубые глаза чужого мира. Наверное, с Фаэтона. Пристально смотрят множеством зрачков с голубыми радужками. – Это необязательно, но я должна была хоть как-то вознаградить ее, – губы приближаются к уху, доверительно шепчут, обжигают раскаленным дыханием.