С пронзительным криком он бросился к голове оравы и помчался впереди, сворачивая в сторону, чтобы увлечь их за собой — в сторону от беженцев. К несчастью, лошади и ослы разбежались, путаясь в свалившейся поклаже и волоча за собой людей — ужас придавал животным силы. Толпа беженцев рассеивалась, оставляя без защиты детей и женщин. Те пытались бежать к лесу, но эта попытка спасения была совершенно безнадёжна.
— Гранитэль, помоги же мне! — вскричал Лён, снова обходя стадо по касательной и срезая крайних монстров своим чудо-мечом, который не успевал в одиночку противостоять этой бешеной скорости.
Каратель был достоин своего имени — его сияющее лезвие разрубало любую броню. Рука рыцаря была неутомима, пока сжимала рукоять меча — стремительная молния так и металась, врубаясь в туши. Мгновенная вспышка белого огня, и мощное тело падало, разрубленное с одного удара, и тут же пропадало под копытами — твари не замечали ничего, кроме добычи — в их нечувствительности была самая их сила! Они сминали копытами своих собратьев и неслись дальше! Казалось, этой бойне не будет конца!
Горизонтальный удар разрезал тушу на две части, словно раскалённый луч отделил верх от низа — жажлок сам налетел на меч. Верхняя половина слетела и пропала под копытами чудовищ, а нижняя ещё секунду-две бежала!
— Гранитэль!!
— Я помогаю!! — закричала принцесса.
Лён, не понимая, в чём состоит её помощь, не мог оглядываться — его целиком захватила битва. Он бил и бил своим мечом, желая всей душой убить как можно больше монстров, как можно более разредить стадо, к тому моменту, когда оно домчится до людей. Он обернулся, чтобы знать, сколько ему ещё осталось, чтобы в пылу сражения не врезаться в отряд и не начать рубить людей вместе с чудовищами. Ещё было время, и он, более не отвлекаясь на мольбы о помощи, влетел в стадо и принялся рубить направо и налево.
Горбы, рога, копыта, бивни, зубы — всё это чудовищным круговоротом мелькало перед глазами, словно чёртова мельница перемалывала в кровавую кашу вместе с тварями и горизонт, и землю. Он словно бы себя утратил, сражаясь в одиночку с этим неудержимым и бесчувственным потоком, как будто уносящим его память, душу, осознание себя. Лишь ужас перед участью несчастных, которые в любой момент могли попасть под лезвие меча вместо жестокой и бездушной твари, держали его волю на плаву. Момент, когда сверкающая сталь снесёт светловолосую детскую головку, а не глыбу монстра, будет поражением в этой безнадёжной битве. Слишком быстро, слишком быстро! И снова он заходил с тыла и врезался на своём дико ржущем жеребце в бешеную свору, превосходя жажлоков в скорости — он был рукою и волей Дивояра, он был Карателем, сливаясь со своим мечом.
Мгновенный взгляд вперёд. Есть время, есть! Чудовища ещё не доскакали до людей! Он уничтожил почти две трети! Он был так счастлив, увидев, что есть ещё примерно две секунды до того момента, когда беснующиеся монстры влетят в толпу! Две секунды — это несколько чудовищ!
Он ушёл в беспамятство в этом нескончаемом сражении, он отключился от самого себя, он стал своим мечом, он стал Карателем, неистощимой силой Дивояра, свистящей смертью, разящей молнией, ударом света. Собственная личность замолчала, ушла в бесстрастность, растворилась в ослепительном сиянии клинка. Не он ведёт Каратель, а меч владеет им. Исторгающая свет сталь возносится, как белый луч, к молчащим небесам, и россыпь ослепительных потоков срывается с границы абсолюта и падает веером в бездонность — кванты времени в безмолвии пространства.
Загадочная жизнь меча, его свирепая послушность и власть над держащей его рукой, и страшное слияние с рассудком хозяина, владельца этой стали, необъяснимое блаженство и ужас поглощения — сложный аккорд небесно-ликующих и мрачно-адских ощущений. Река, несущаяся среди скал, безумный ветер, ревущий водопад схватили его душу и вовлекли в себя и приобщили к бездонной памяти бесчисленных веков. На руку, что держала меч, на кольчужную перчатку, на ослепительное пламя белого металла легла рука в чернёных пластинах — как будто бы слились на рукояти два времени, два века, две жизни, две судьбы. Из света пламени, из белой тени выплыла ещё одна рука, окутанная грозовым сиянием, как речка утренним туманом, как море страстной синевой — легла поверх и тоже растворилась в пожатии, преодолевшем бездну. И вот последняя рука, закованная в латы, несущая с собою жар и источающая алый свет, схватилась крепкой хваткой с первыми тремя и сплавила в четвертном союзе все цвета.