И тут кто-то выкрикнул:
— Нас силой загнали…
Секретарь райкома замолчал, посмотрел вокруг, будто спрашивал у всех, так ли это.
Поднялся Игнат Дрозд, он узнал по голосу крикуна и твердо сказал:
— Неправда. Мы всех только уговаривали. А вот ты не нас, а жену свою послушал, записался… А сам, всем это известно, противился… Так и не выкрикивай за всех, как тот петух, едва на забор вскочивши.
В хате послышался легкий смех. Но был он непродолжительным. Сергей Григорьевич, словно ничего и не произошло, продолжал объяснять, как следует поступать дальше, как вести дела колхоза, дела всей деревни. Основным в его выступлении было: беззакония мы не допустим, порядок должен быть во всем.
Когда он сел, установилась что называется мертвая тишина. Ни одного звука не было слышно, даже дыхание притаили, никто не курил, кашлянуть никто не осмеливался.
Председатель собрания, однако, не молчал:
— Может, вопросы есть?
Тишина — как натянутая струна.
— Ну, так кто слово скажет? — спросил снова председатель.
Снова упорное молчание.
Так продолжалось несколько минут. Сидевшие позади, у самых дверей, начали потихоньку выходить.
Председатель сельсовета сказал:
— А убежать, граждане, успеете… Еще первые петухи не пели…
Никто даже не улыбнулся этой шутке.
Тем временем дядя Игнат о чем-то шептался с дядей Пар-феном. Они сидели рядом. Парфен наконец кивнул головой Игнату и поднялся:
— Так я скажу, товарищи. Это значит, про Петручка нашего…
А у меня и сердце заколотилось.
— Он по нашей просьбе прочитал ту газету… Принудили, одним словом, мы его… Ну он и послушался…
— А что тут такого особенного? — переспросил кто-то. — Прочитал, и все, хлопец он грамотный…
— Как это что?.. Или ты с неба, братец, свалился?.. После того чтения кое-кто поработал, чтоб, это самое, колхоз растащить. А вот мальцу приписали какую-то там агитацию… Того — шусь! — и из школы ни за что выключили…
— Это, товарищи, явная ошибка, — заявил Сергей Григорьевич.
А у меня и в глазах посветлело.
Дядя Парфен посмотрел на секретаря райкома и добавил:
— И я так думаю… Ошибка — не иначе… Газету ведь мог и другой кто-либо прочитать нам…
И сел.
— А с колхозом как быть, Парфен Кириллович? — спросил председатель собрания.
— Да подождем немного, — отмахнулся дядя Парфен.
И только мне подумалось, что дело мое не такое уж пропащее, как у самых дверей кто-то громко выкрикнул:
— А колхоз без молокососов обойдется, нашли о чем говорить…
Я узнал, чей это был голос. Выкрикнул тот самый верзила, который встретил меня недавно возле родника и отговаривал идти на колхозное собрание. И тут я не удержался и выпалил ему, прислужнику Короткого:
— Без вас тоже колхоз жить будет!..
По хате, в которой было полно людей, прошел шорох, да такой, будто всех встряхнуло воздушной волной.
А Сергей Григорьевич снова взял слово. Перед этим он что-то тихо шепнул моему дяде Игнату.
— Напрасно некоторые из вас на хлопца все сваливают. Он, как и подобает комсомольцу, делает свое дело… И газету людям надо было прочитать… И если это кому-то не нравится, значит, и все, что мы делаем, таким не по вкусу… Тут говорили про школу. Конечно, там не разобрались во всем как следует, хлопца неизвестно за что обвинили. Это мы поправим…
— А он пускай раньше батьки в пекло не лезет! — это уже не выкрикнул, а громко, отчетливо сказал Макар Короткий.
Сергей Григорьевич выждал какой-то момент и, оглядев всех, добавил, не обратив внимания на слова Короткого:
— Ошибки исправляются. Так будет и с колхозом, так будет и с комсомольцем…
И он назвал мою фамилию.
Люди все поняли: и что произошло в деревне, и что сегодня происходит, и как должно пойти дело дальше. Вокруг моего отца сгруппировалось несколько мужчин-односельчан. Они в чем-то его убеждали, и он, меня это очень огорчило, согласно кивал им головой. Казалось мне, что вот-вот наступит тот момент, когда надо будет кому-то первому сказать, что он возвращает все в колхоз, сам возвращается, сам исправляет свою ошибку. И я стал пристально, не сводя глаз, смотреть на отца, а он то отворачивается, то голову опускает. Тогда я решил подойти к нему, сказать, что думаю, но послышались слова председателя сельсовета:
— Я думаю, что Петручок вместе с отцом первыми вернутся в колхоз…
— Конечно, — обрадовался я.
И тишина снова завладела собранием. Ненадолго, ее нарушил дядя Игнат Дрозд, заявивший перед всеми:
— Я не забирал и забирать не собираюсь свое обобществленное имущество, без колхоза нам жизни нет и не будет…
— Так у тебя и забирать нечего, — выкрикнул снова тот же здоровенный парень, который все время подпирал плечами дверь.
— Конечно… Мы вам не ровня. Дуб, как говорится, свинье не товарищ. Потому и вы не суйте носа в чужое просо. Колхоз не ваша забота, Шикта, — подчеркнуто как-то назвал дядя фамилию парня.
Сергей Григорьевич внимательно следил за ходом этой своеобразной дискуссии. Он по своему опыту знал, что без этого нельзя обойтись, потому и не спешил вмешиваться.
— У вас мы и спрашивать не будем, и советоваться с вами тоже не собираемся, — отчитывал Дрозд парня.
— Зачем же тогда звали? — поднялся Макар Короткий, прикрывая своей спиной Трофима Шикту.
Дядя Игнат не сразу нашелся с ответом. Тогда вновь поднялся Сергей Григорьевич и спокойно сказал:
— Чтобы разъяснить всем, что колхоз у вас будет. Понимаете, колхозы будут жить. И пусть кое-кто из вас не переиначивает статью так, как ему хочется. Мы работаем, создаем новое, потому иногда и ошибаемся. Это святая истина. Статья помогает нам делать свое дело без ошибок, на ходу их исправлять. Так думает партия, так и мы будем думать и делать общее для нас и для вас дело…
— А вы за нас не думайте, — не удержался мой отец.
Это уже было как выстрел, как гром с ясного неба. Все зашевелились. Хата загудела, как пчелиный улей.
Сергей Григорьевич, сохраняя внешнее спокойствие, снова выждал некоторое время, а затем сказал:
— А за кого же мы должны думать, товарищ Ничипорук, если не за таких, как вы? Может, нам за Короткого и Шикту думать? А?
Отец молчал.
— Советую все же и вам, товарищ Ничипорук, о своем поведении подумать… Ну, хотя бы до того, как на колхозный сход собираться… Сегодня же у нас общее сельское собрание. Вот пусть председатель сельсовета и ведет его дальше…
Это был очень своевременный маневр секретаря райкома. Он все поставил на свое место, все объяснил, всему дал справедливую оценку. И пусть, мол, крестьяне сами теперь подумают, пусть поразмыслят.
Март в том году выдался солнечный. Правда, ночью еще держались морозы, но уже не такие сильные. Они подсушивали землю, к утру тонким ледком прикрывали лужи. Днем же, когда пригревало солнце, все таяло, становилось грязно. Нагревались крыши, и с них падали капли, образуя почти сплошную водяную ленту, которая живо слизывала уже оттаявшую землю, прокладывая в ней маленькие канавки. Журчали ручьи. Ходить по земле в то время было уже не просто, так как можно было зачерпнуть полные ботинки снежной каши с водой и грязью и даже плюхнуться, если наступишь на скользкое место.
Таким вот мартовским днем шла Софья Марковна в нашу деревню из Тихославич, шла, чтобы как можно скорее повидаться и поговорить с моими родителями. Дорога была разъезженная, и учительница шла по самому краю, выбирая места посуше.