За это время Лян узнал почти всех духов и сверхъестественных существ, переселившихся в город. Женщины-лисицы, как и раньше, занимались проституцией, но теперь значительно меньше: чаще становились моделями, актрисами, несколько получили медицинское образование, работали в салонах красоты или во врачебных кабинетах. Мужчины-оборотни устраивались в компании или открывали своё небольшое дело.
«Решил, чем займёшься?» – допытывался старик Дэ. И Лян, чтобы не расстраивать его, сказал, что, возможно, станет юристом. «Да, это хорошо, – согласился Дэ, – законники в почёте у людей, и для нас хороший адвокат тоже важен. Я сведу тебя кое с кем потом», – пообещал он.
Как-то, возясь со всякой домашней всячиной, И Лян пропустил утренний моцион и пришёл на «своё» место в парке уже после обеда. Он был в дурном настроении: «счастливая танцующая бабушка» ему не встретилась, в парке грязно и людно, вдобавок в его «кабинете» сидела на траве бледная востроносая молодая лаовайка* и со звонким причмокиванием ела лапшу из пластиковой баночки.
Что-то такое зловещее промелькнуло на его лице, потому что иностранка смутилась, почти беззвучно втянула в себя оставшуюся порцию лапши, торопливо вытерла рот и сказала: «Извините, я не нарочно».
Лян в ответ, невозмутимо глядя ей в глаза, наслаждаясь местью, произнёс на китайском двухсотлетней давности: «Всё хорошо, глупая дочка заморского чёрта. Я не сержусь, хотя ты и испоганила своим присутствием это место».
Иностранка, как и предполагал И Лян, из всей тирады поняла только «хорошо». Она восторженно всплеснула руками: «Оу, спасибо, спасибо! Это ты говоришь диалект? Я плохо понимаю. Диалект совсем не понимаю, простите. Но я буду очень усердно заниматься!»
Она напоминала собой одежду Миньминь и всех современных девушек, такая же дикарски-примитивная, однослойная. Женщины всегда похожи на свои одеяния: многослойная одежда скрывает не только тело, это значит, что у души владельца много потаённых швов и складок; разноцветные одежды одна поверх другой – как разные грани души. Никогда не знаешь, что там, под верхним платьем, и это волнует. А эти упрощают всё: иероглифы, одежду, отношения, взгляд на мир…Современные женщины говорят, что добились уважения к себе и своим правам. Однако, вывалив свои тела и души на всеобщее обозрение, как товар на рынке, они добились только того, что их никто не замечает…
«Я учу китайский, здесь только месяц, ещё четыре… Языковой практики мало, мы поговорим на простые тема на занятиях… Как чёрный-белый… да-нет…плохая погода – хорошая погода, но в жизни не так», – вдруг пожаловалась иностранка.
Она даже порозовела вся от напряжения, до корней своих тоненьких волнистых соломенных волос, и так потешно говорила: слово за словом, боясь пропустить что-то. Произношение тонов было, конечно, ужасным.
«Почему она это говорит мне?» – подумал И Лян.
«Я хочу говорить сложный вещь, который чувствую, не готовая фраза, как учебник… вы меня понимаете?»
«Я тоже хочу «говорить сложный вещь», глупая лаовайская женщина. Но кому?..»
– Я понимаю.
– Ты не сильно занят? Мы можем немного говорить… ты исправляешь меня… если не трудно… Десять минут, хорошо?...
За десять минут он узнал, что её зовут Джессика. «Чже-си-ка» – она начертила пальцем иероглифы своего имени. Она приехала из Америки, из Калифорнии учить китайский. Дома мама, папа, два брата, две собаки и кот. Она любит лапшу и вообще китайскую еду, любит китайскую живопись, картины с рыбами. Поэтому она ходит в парк смотреть на пруд с красными рыбками. Она представляет, что девушка смотрит в воду и ждёт своего любимого.
Она видела красивое китайское кино. Да, Джеки Чан, американцы многие знают, он популярный, но сейчас уже старый.
Она любит солнечную погоду, но, наверное, потому, что в Калифорнии много солнца, она просто привыкла. Её папа говорит, что она солнечный человек. В китайском есть какое-то специальное слово?
Потом Джессика стала спрашивать, и Лян узнал кое-что о себе: что он любит осень, речную воду, рис и мясо, китайскую оперу и красный цвет. Он никому не говорил, что он любит и чего он не любит, и был удивлён своей откровенностью с этой лаовайкой. Джессика же просто светилась от счастья.
– Спасибо, спасибо, ты очень мне помог! Я теперь не боюсь говорить китайский!.. Так хорошо!.. – она радостно всплеснула ладошками и, соединив их, прижала к груди. – Если будешь ещё иметь время, ещё немного поговорить со мной?
И Лян сказал, что утром в воскресенье он приходит в парк, но только очень рано, когда ещё не встало солнце.
– Ты – спорт, да? Бег? Ушу? – спросила Джессика, заглядывая ему в лицо, пытаясь прочесть, правильно ли она сказала, поняли ли её слова.
– Нет, просто люблю встречать солнце не в постели, – объяснил И Лян.
– Я поняла. Я утром долго сплю, если есть свободное время. Но ладно, если не спать – я пришла и говорю с тобой.
Во вторник старый Дэ взял его за локоть и отвёл в сторону. Одутловатое лицо хозяина ресторана выглядело озабоченным и уставшим, щеки и второй подбородок сильнее обычного обвисли, кожа и губы были сероватого оттенка.
– Послушай, Миньминь сказала, у тебя много одежды из мира духов, так? – неожиданно спросил он, всё ещё не выпуская локтя И Ляна.
– Не так, чтоб много, но есть.
– Можешь одолжить А Цаю? У этого придурка никогда ничего своего нет.
А Цай, «рыбный гений», умел феноменально готовить карпа и учился поварскому делу ещё в эпоху Тан, говорят, на императорской кухне, хозяин на него не дышал, но за глаза всё-таки звал придурком.
– Ладно, а зачем ему?
– Мы в пятницу едем на похороны. Я, А Цай, ты, Маленький Ю, Миньминь. Так что с утра возьми всё с собой: для себя и А Цая.