На двадцать первый день плавания мы прибыли вы порт Салина-Круц.
Над беретом мы увидели два дирижабля, блестевших на солнце серебряной обшивкой. Нам прочищали путь тралеры, а по сторонам от нас непрерывно сновали истребители, несшие охрану на случай нападения подводных лодок. Порт был забит пароходами, выгружавшими отряды солдат.
Здесь же я увидел стоявшие на рейде японские дредноуты.
Бойер обратил мое вынимание на „Изе“ и „Фузо“, построенные в 1915 и 1917 году. Эти дредноуты имели тридцать тысяч тонн водоизмещения, развивали скорость в двадцать три узла и были вооружены тридцатисантиметровыми орудиями.
Несколько далее мы увидели крейсер „Конго“, развивавший скорость в двадцать восемь узлов, но вооруженный менее сильной артиллерией.
Увидели мы и две плавучие базы – „Акаги“ и „Каза“, на которых находилось сто гидропланов и которые были вооружены артиллерией.
При входе в порт наше внимание привлек один из молов, частично разрушенный бомбардировкой.
– Видно, одна из американских птиц сбросила вам сверху подарок, – гордо заметил Спид, указывая на повреждения.
– Это было как нельзя более выгодно для нас, – ответил Бойер. – Нас избавили от труда взорвать этот мол. Нам все равно пришлось бы это сделать, потому что вход в гавань был слишком узок для некоторых наших дредноутов. Ваши аэропланы продолжают попытки обстреливать гавань, но наши аэропланы отражают их атаки.
Во внутренней гавани стояло множество судов, и подъемные краны разгружали их, перенося на набережную автомобили, повозки, военное снаряжение и танки.
Издали доносился грохот орудий.
По сходням, переброшенным с пароходов на набережную, сбегали колонны солдат. Все они были в полном походном снаряжении и несли на себе вещевые мешки, противогазные маски, походные фляги и оружие.
Японцы-носильщики услужливо помогли нам высадиться на берег и, вежливо улыбаясь, приняли чаевые.
Обнаженные до пояса мексиканские грузчики взвалили наши чемоданы на спины, и, сопровождаемые молодым и элегантным лейтенантом, мы направились по главной улице Салина-Круц в отель „Гуасти“, в котором помещался штаб генерала Камку.
Японский генерал был сравнительно молод, обладал круглым лицом и не менее округленным брюшком. Завидев нас, он улыбнулся, обнажив ряд ослепительно-белых зубов, и сказал на безукоризненном французском языке:
– Мы пожучили из Лондона приказ доставить вас в американское расположение. Днем это неосуществимо, потому что я не желал бы, чтобы вы могли наблюдать наши позиции, но завтра ночью вам будет предоставлена возможность спуститься на парашюте в порт Мексико.
Я вопросительно взглянул на Биннея.
Можно ж было считать ночной прыжок с парашютом обыденным явлением, или подобное упражнение было сопряжено с известным риском?
Бинней пожал плечами.
– В том, что мистер Гиббонс или мистер Бинней увидели бы наши позиции нет ничего страшного, – мягко заметил Бойер, – они…
– Я должен заботиться о безопасности моих войск, – воскликнул раздраженно генерал, вскакивая с места. – Мы должны скрывать наше расположение. Я не потерплю, чтобы шпионы…
– Не угодно ли вам ознакомиться о этой инструкцией? – перебил его Бойер, протягивая ему сложенный вчетверо лист бумаги.
Пробежав инструкцию и взглянув на красовавшуюся под ней подпись, генерал обратился к одному из своих адъютантов:
– Предоставьте в распоряжение полковника Бойера аэроплан и дайте ему возможность лично позаботиться обо всем по своему усмотрению.
И, обменявшись с Камку поклонами, мы поспешили удалиться. Очутившись в коридоре, Бинней усмехнулся и шепнул Бойеру:
– Я не знало, что именно сказано в вашей инструкции, но на Камку она подействовала, как строгий окрик хозяина.
– Эта инструкция подписана Караханом. А теперь я позабочусь о том, чтобы вы смогли перебраться на американскую сторону.
Носильщики доставили наш багаж в отель „Гамбринус“, а мы вместе с Бойером направилось в отель „Терминал“, превращенный ныне в госпиталь.
– Вы найдете здесь несколько раненых американских офицеров, – оказал он. – Не вижу причин, почему бы вам не поговорить с ними.
Ординарец провел вас в одну из палат, у входа в которую стояли часовые.
Мы вошли в палату и увидели на одной из коек раненого американца, курившего папиросу.
Завидев нас, он выругался:
– Черт меня подери…
– Да и меня тоже, – подхватил я, бросаясь к нему и пожимая его руку.