Мы устроились за колченогим столом. Рожков заварил чай какими-то особыми движениями. В его исполнении даже это выглядело как спецоперация.
— Ну-с, — он разлил чай по стаканам в мельхиоровых подстаканниках, — рассказывайте, что там у вас за срочность такая. Не просто же так вы меня от вечернего чтения отчетов оторвали?
Я знал эту его манеру, начинать серьезный разговор с бытовых мелочей. За неприметной внешностью и показной простотой скрывался очень непростой человек.
Мы еще минут десять говорили о книгах, китайском чае и последних театральных премьерах. И только когда чай в стаканах остыл, Рожков вдруг резко сменил тон:
— Ну, теперь о деле. Что там у вас с Крестовским?
Я молча выложил на стол первый документ, квитанцию рижского банка.
— Любопытно, — он взял бумагу двумя пальцами, будто та могла испачкать. — А это весьма любопытно.
Второй документ, шифровка из берлинского торгпредства, заставила его чуть приподнять брови. А когда я разложил схему движения средств через подставные фирмы, он впервые за вечер проявил явное удивление:
— Вот оно что… — Рожков рассеянно потрепал шевелюру. — А мы-то думали, он через Стокгольм работает. У нас там целая разработка была.
Он помолчал, разглядывая документы:
— И давно вы за ним следите?
— Материалы свежие, — я отхлебнул остывший чай. — Есть еще кое-что интересное. Например, его встречи с представителями «Круппа». Неофициальные встречи.
Рожков покачал головой:
— Знаете, Леонид Иванович, а ведь мы его пасли больше года. И ничего такого не раскопали, — он постучал пальцем по квитанции. — А вы за пару недель раскопали все его схемы. Даже неудобно как-то.
Я заметил, как его рука машинально потянулась к карману, где лежал портсигар с «Герцеговиной Флор», но остановилась на полпути:
— Только это все сейчас, — он сделал характерный жест рукой, — все это пока придется придержать.
— Почему?
— Крестовский сейчас неприкасаемый, — Рожков говорил уже совсем тихо. — Рыков его лично опекает. Да и Бухарин благоволит. Правые в силе, а он у них вроде как образцовый пример «красного промышленника».
Он все-таки достал папиросу:
— Даже если мы сейчас предъявим все эти материалы, их просто положат под сукно. Время не пришло.
Я смотрел, как струйка дыма поднимается к потолку. В комнате повисла тишина, только за окном шумел зимний город.
— А что если… — начал я, — что если зайти с другой стороны?
Рожков чуть прищурился:
— Например?
— Говорят, товарищ Каганович сейчас курирует промышленность.
— Каганович, — Рожков медленно затянулся. — Интересный ход. Только как вы хотите к нему подобраться?
— Я пробовал, — ответил я. — Три разных варианта. Через технический совет ВСНХ глухо. Через Промакадемию тоже ничего. Даже профсоюзы не помогли.
— Да, — он усмехнулся, — Лазарь Моисеевич после недавней чистки аппарата все подходы перекрыл. Такая крепость теперь неприступная. Куда бы деться.
Он вдруг замолчал, глядя куда-то мимо меня. Я уже знал эту его привычку, так он обычно обдумывал особо деликатные вопросы.
А теперь Рожков вдруг как-то по-особому прищурился:
— Забавно. А ведь мы как раз недавно закончили разработку по его аппарату. Плановая проверка благонадежности — сами понимаете, после «Шахтинского дела» проверяем всех. И там такие любопытные детали всплыли, что все ахнули.
Он подошел к буфету, достал из шкафа саквояж для документов:
— Вот, собственно, материалы. Девять человек из ближнего круга. У каждого свои маленькие тайны.
Рожков начал перебирать папки в саквояже:
— Так, этот запойный… этот на бегах разоряется… этот с машинисткой… А вот! — он вытащил одну из папок. — Самое интересное. Добролюбский, Николай Феоктистович. Помощник Кагановича. Очень любопытная фигура. Помощник Кагановича, Добролюбский. Николай Феоктистович.
Он вернулся с папкой:
— На виду идеальный партиец. С пятнадцатого года в партии, безупречная репутация, само партийное благочестие. Ни одного пятнышка в анкете.
Открыл папку и порылся в бумагах:
— А вот что любопытно… — он сделал паузу. — Есть у товарища Добролюбского одна маленькая слабость. Весьма пикантного свойства.
Он достал из папки фотографию. Протянул мне. Худощавый человек в простом полувоенном костюме выходит из букинистического магазина, прижимая к груди какой-то сверток.
— Страстный библиофил наш Николай Феоктистович. Особенно… — Рожков понизил голос, — особенно по части редких парижских изданий определенного содержания. Понимаете, о чем я?