Он достал из папки еще один конверт, аккуратно разложил несколько почтовых карточек:
— Вот, например, знаменитая серия «Будуар мадам де Помпадур», отпечатанная в Париже в 1902 году. Сепия, ручная раскраска акварелью. Наш Николай Феоктистович за одну такую открытку отдал старинный перстень с рубином.
На пожелтевших карточках были изображены дамы в стиле «ню» эпохи модерн. Изящные позы, легкая вуаль, намек на будуарную атмосферу.
Ничего откровенно непристойного, но сама эстетика «прекрасной эпохи» делала эти изображения особенно пикантными. Хм, а что, интересно.
— А это, — Рожков показал другую серию, — венский альбом «Девушки в саду». Фотографии Генриха Феррари, 1907 год. Платиновая печать, раскраска пастелью. Добролюбский уже год охотится за полным комплектом.
Изысканная постановка света, цветочные гирлянды, тщательно продуманные композиции. Все создавало впечатление скорее художественных этюдов, чем фривольных картинок. Но именно эта утонченность, видимо, и привлекала коллекционеров.
Забавная эротика. В двадцать первом веке таким никого не удивишь. А в нынешнее время это позорный разврат.
— Главная его страсть, — Рожков понизил голос, — издания «Студии де Пари». Особенно серия «Ню в искусстве». Настоящий библиофильский раритет. Всего пятьдесят нумерованных экземпляров, на японской бумаге, с приложением оригинальных фотографий.
Я не сдержал улыбку.
— Знаете, какие деньги платит за эти издания? — Рожков достал еще несколько фотографий. — Месячное жалование может уйти на один альбом. А у него уже целая коллекция.
На снимках Добролюбский входил в разные букинистические магазины, встречался с какими-то неприметными людьми в подворотнях, прятал свертки под пальто.
— За дореволюционный «Пантеон Любви» отдал золотые часы своего отца-профессора, — в голосе Рожкова появились почти мечтательные нотки. — А за парижское издание девятьсот восьмого года… — он покачал головой. — В общем, азартный человек.
— И никто не знает? — я разглядывал фотографии.
— Почти никто, — Рожков снова наполнил стаканы чаем. — Дома специальная комната за книжными шкафами. Жена думает, научная библиотека. На службе образец партийной морали. А по вечерам… — он усмехнулся, — по вечерам наш Николай Феоктистович частенько наведывается в один особый салон на Сретенке. Там такие же ценители собираются.
Он достал из папки еще один документ:
— А вот это особенно интересно. Список того, что он ищет. Некоторые издания прямо уникальные, в России может быть один-два экземпляра, не больше.
Я просмотрел список. Почерк у Добролюбского мелкий, аккуратный, с легким наклоном влево. Такой бывает у педантичных, замкнутых людей.
— И что, — я поднял глаза на Рожкова, — у вас есть канал для таких поставок?
Он снова едва заметно улыбнулся:
— У нас много чего есть, Леонид Иванович. Вопрос в том, как этим правильно распорядиться.
Я его понял. Тут же сказал, как бы невзначай:
— Кстати, Сергей Николаевич, тут на днях из Риги пришла любопытная посылка. Коньяк «Мартель» дореволюционной выдержки, из погребов губернатора. И несколько пластинок с записями Шаляпина, раритетные издания «Пате», в Москве таких нет.
Рожков словно не заметил намека:
— Вот как? Интересно… А я тут на днях обнаружил любопытные документы. О поставках немецкого оборудования через Ригу. Очень странные накладные, и все почему-то в обход вашего завода.
Мы обменялись понимающими взглядами. Бартер был давней традицией наших отношений: я ему — редкие вещи и информацию о конкурентах, он мне — полезные сведения из своих источников.
— Занесу завтра, — сказал я. — Заодно обсудим эти накладные.
— И пластинки, — добавил он своим бесцветным голосом. — Особенно «Дубинушку» в исполнении Шаляпина. Говорят, уникальная запись.
Рожков любил такие тонкие игры — ничего не просить прямо, но четко обозначить свой интерес. Что ж, коньяк и пластинки — небольшая цена за информацию о Добролюбском.
Мы помолчали.
— Так вот, — Рожков аккуратно убрал фотографии обратно в конверт, — есть у нашего эстета одно любимое место. Букинистический магазин Сытина на Малой Дмитровке. Бывший, конечно. Теперь там «Книжная лавка №14», — он усмехнулся. — Заходит каждую среду, после работы. Просматривает новые поступления. Как раз завтра.
Он достал из жилетного кармана старинные часы с монограммой:
— Там как раз должна появиться очень интересная вещь. Полный комплект «Галантного Парижа» за 1904 год. В оригинальном переплете из марокена, с золотым тиснением.