Я благодарно кивал, отмечая про себя, как быстро в Москве сформировался образ «пострадавшего за дело» промышленника. Такая репутация могла пригодиться.
Тем временем на эстраде Тамара начала «Две гитары». Ее голос, то страстный, то печальный, заставлял вибрировать хрустальные подвески люстр. Я поймал ее взгляд. Она определенно заметила мой интерес.
— Шампанского для мадемуазель, — негромко сказал я официанту, вкладывая в руку новенькую червонную купюру. — И передайте записку.
На листке из блокнота «National» я написал всего одну фразу: «Ваш голос напомнил мне Париж. Разрешите поделиться воспоминаниями?»
Во время перерыва Тамара присоединилась к нашему столику. Вблизи она оказалась еще красивее. Тонкие черты лица, породистая бледность, чуть заметная ирония в уголках губ.
От нее пахло французскими духами «Коти» и чем-то неуловимо личным. Может быть, той самой «порядочностью из прошлой жизни», о которой говорил Гольдштейн.
— Вы действительно были в Париже? — она изящно отпила шампанское из хрустального бокала богемского стекла.
— В четырнадцатом, перед самой войной, — я намеренно выбрал тот год, о котором знал из документов Краснова-старшего. — Помню кафе «Де ля Пэ» на Больших Бульварах…
— О, мы с папой часто там бывали! — ее глаза загорелись. — А помните месье Анри, того смешного метрдотеля с пышными усами?
Гольдштейн и Розенталь деликатно откланялись, оставив нас вдвоем. Джаз-банд играл что-то медленное и чувственное. Мы говорили о Париже — она о настоящем, я о вычитанном в старых путеводителях, но это не имело значения. Главное было в интонациях, взглядах, недосказанности.
— У меня есть настоящий довоенный «Реми Мартен», — сказал я наконец. — И патефон с пластинками Вертинского.
Она чуть помедлила — ровно столько, сколько требовали приличия:
— Знаете, я ведь никогда не езжу к малознакомым мужчинам…
— Разумеется, — я подозвал метрдотеля. — Будьте добры, закажите отдельный кабинет в «Савойе». И предупредите месье Анри, он меня знает.
Когда мы выходили из «Праги», швейцар почтительно распахнул дверь. У тротуара уже ждал мой «Мерседес». Степан, как всегда безупречный в своей форменной фуражке, помог Тамаре сесть в машину.
Падал крупный пушистый снег. Автомобиль мягко тронулся по заснеженной мостовой. Тамара сидела рядом, задумчиво глядя в окно. В ее рыжих волосах играли отблески уличных фонарей.
Я улыбнулся, глядя на элегантную женщину на соседнем сиденье. Все видели, как я уехал с ней. Все теперь считали меня обычным ловеласом, прожигателем жизни.
Никто не догадался, зачем я отправился в ресторан. Все видели, что я делаю сегодня вечером. Я обеспечил себе полное алиби.
Впереди был вечер, который стоило прожить красиво, как и полагается беспечному нэпману, далекому от политических интриг и промышленного шпионажа.
В кабинете следователя Рожкова горела лишь настольная лампа «Светлана» под зеленым абажуром. За окном, затянутым морозными узорами, падал снег. Чугунная печка-буржуйка еле теплилась, к ночи истопник экономил дрова. На стене строго взирал портрет Дзержинского в простой деревянной раме.
Рожков, невысокий человек с неприметным лицом и цепким взглядом светло-серых глаз, задумчиво перебирал документы, только что доставленные агентом. Его потертый коричневый костюм-тройка сливался с темной обивкой казенного кресла. В пепельнице «Товарищества М. С. Кузнецова» дымилась папироса «Герцеговина Флор».
— Значит, говорите, Фролов? — Рожков поднял глаза на молодого помощника, стоявшего у двери. — Интересно, очень интересно…
Он достал из папки несколько фотографий, сделанных недавно «Фотокором». На снимках Фролов — заместитель Крестовского, плотный мужчина в дорогом пальто «От Манделя», передавал какой-то сверток известному налетчику по кличке «Косой».
— Товарищ Рожков, — помощник нервно теребил пуговицу на гимнастерке, — там еще накладные есть. На поставки металла. Все липовые.
Следователь взял бланки, отпечатанные в типографии «Полиграфтреста». Фиолетовые чернила, которыми были выведены цифры, уже начали выцветать, но подписи читались отчетливо.
— Любопытная картина вырисовывается, — Рожков откинулся в скрипнувшем кресле. — Фролов проворачивает махинации за спиной Крестовского. Ворует заводское имущество, якшается с бандитами… — он сделал паузу. — А теперь еще и покушение на конкурента организовал. Причем без ведома шефа.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем стенных часов и потрескиванием дров в печке.