Даже в поздний час он оставался верен своим привычкам: безупречно отутюженный костюм-тройка английского сукна, золотая цепь от часов на животе, крахмальный воротничок с жемчужной булавкой. Холеное лицо с двойным подбородком, тщательно подстриженные усы с напомаженными кончиками, редеющие волосы, приглаженные бриолином, все говорило о человеке, любящем комфорт и роскошь.
Сразу видно бывшего купца первой гильдии, отметил про себя Фомич. Как ни маскируйся под советского хозяйственника, а повадки остались прежние. Он помнил Крестовского еще с дореволюционных времен. Тот начинал с небольшой скобяной лавки на Варварке, а к 1914 году уже владел доходными домами и имел пай в «Металлообработке».
Сейчас, при НЭПе, Крестовский формально числился председателем правления треста, но старый филер знал: за этим стоят куда более серьезные связи — в ВСНХ, в банках, в наркоматах. Недаром его особняк всегда полон гостей из «высоких кабинетов».
Свет в угловом кабинете горел около часа. Фомич, не двигаясь, стоял в тени деревьев за укрытием, привычно отмечая детали: вот мелькнула тень «инженера», склонившегося над столом, видимо, показывает документы. Вот характерный жест Крестовского достает из резного шкафчика графин и бокалы. Значит, доволен информацией.
В соседнем доме за кисейной занавеской горела керосиновая лампа. Где-то надрывно мяукал кот. По булыжной мостовой процокал копытами припозднившийся извозчик, возвращавшийся с дежурства у рабочего клуба «Заря коммунизма», где заканчивался вечер самодеятельности.
Наконец объект вышел. Его походка изменилась, стала увереннее, размашистее. Хорошо заплатили, определил Фомич. Двадцать лет наружного наблюдения научили его читать людей как открытую книгу.
Объект растворился в ночной темноте. Но старый филер не двинулся с места.
Теперь его интересовало другое. В кабинете Крестовского все еще горел свет. Хозяин дома стоял у окна, нервно постукивая пальцами по стеклу. Потом резко задернул тяжелую штору.
Что-то его встревожило в донесении, отметил про себя Фомич. Надо доложить Глушкову.
Старый филер достал потрепанный блокнот в клеенчатом переплете, быстро набросал отчет карандашом, экономя каждое слово: «Объект прибыл к К. в 23:15. Личная встреча в кабинете. Продолжительность — 58 минут. К. встревожен полученной информацией. Требуется усиление наблюдения».
Глава 19
Спектакль в театре
Я шел по мартеновскому цеху, привычно ощущая жар печей даже сквозь толстые стены. Этот жар иногда напоминал мне о собственном заводе в двадцать первом веке, там тоже стояли мартены, только с цифровым управлением. А здесь все держалось на опыте сталеваров, на их интуиции и глазомере. Бригада в брезентовых робах колдовала над плавкой, в их движениях читался многолетний опыт.
— Вот, Леонид Иванович, — Доброхотов указал на заметную трещину в футеровке третьей печи. — Видите расслоение? Обычный шамот не выдерживает режима. При температуре выше тысячи шестисот градусов структура начинает разрушаться.
Я провел рукой по шершавой поверхности огнеупора. В будущем эту проблему давно решили, используя композитные материалы. Но здесь придется искать другие пути.
— Сколько плавок держит футеровка?
— От силы сорок, — профессор достал из своего потертого портфеля чертежи. — А для оборонного заказа нужно минимум двести. Но у меня есть решение.
Я с интересом склонился над схемами, которые он развернул на верстаке. Сорокин рядом быстро конспектировал в блокнот, и я мельком отметил его педантичный почерк.
Доброхотов, безупречный в своем дореволюционном сюртуке, увлеченно объяснял:
— Основа — это магнезит высокой чистоты. Добавляем хромит в пропорции один к трем. И главное это особый режим обжига с плавным охлаждением.
Я быстро прикинул экономику. В будущем мы использовали похожую технологию на первом этапе модернизации старых печей.
— Где планируете брать сырье?
— Магнезит можно получить с Саткинского комбината. У меня там связи еще с царских времен, — глаза профессора азартно блеснули. — А вот хромит придется везти через Ригу — наш слишком грязный.
Величковский, до этого молча изучавший образцы, поднял глаза:
— Какова температура обжига?
— Тысяча семьсот пятьдесят, — Доброхотов показал график. — Но ключевой момент в выдержке. Не менее шести часов при максимуме, затем сутки на плавное охлаждение.
Из конторки мастера доносился знакомый стук «Ундервуда» — там готовили сменные рапорты. За окном пронзительно свистнул гудок, созывая утреннюю смену. В будущем все отчеты уже были цифровыми, а смены контролировались автоматикой. Здесь же каждая мелочь требовала ручного управления.