Когда мы спустились к машине, уже стемнело. Зажглись первые фонари, в их желтом свете кружились редкие снежинки. Елена в элегантном вечернем платье и меховой горжетке выглядела совершенно не по-советски.
«Мерседес» плавно тронулся по заснеженной Ильинке. Я невольно отметил, как изменится этот маршрут через сто лет. Небоскребы, подсветка, толпы туристов.
А сейчас редкие фонари освещали булыжную мостовую, по которой цокали копыта извозчичьих лошадей. У магазина «Чай-кофе» толпился народ, видимо, выбросили дефицитный индийский чай.
Елена задумчиво смотрела в окно:
— Знаете, я люблю Москву в такие вечера. Что-то есть в этом особенное… когда снег, огни, и весь город как будто замирает.
Мы свернули на Театральную площадь. Большой театр величественно возвышался в свете прожекторов, недавно установленных по случаю новой постановки.
У парадного подъезда уже толпился народ. Черные пальто и меховые горжетки, военные шинели и кожаные тужурки, пестрая мозаика нэпманской Москвы.
Я вышел из автомобиля и подал руку Елене. В вестибюле нас окутало теплом, запахом духов и гудением голосов. Гардеробщик в черной тужурке ловко подхватил наши пальто.
И тут я увидел его. Крестовский стоял у парадной лестницы, как всегда безупречный в своем костюме-тройке от лучшего московского портного. Рядом — молодая жена в платье от парижского кутюрье, на шее жемчужное колье явно дореволюционной работы.
Наши взгляды встретились. Он чуть заметно наклонил голову в приветствии, но в глазах читалось что-то еще. В этот момент прозвенел первый звонок.
В ложе директора было тепло, пахло пылью бархатных занавесей и слабым ароматом «Коти Шипр» от платья Елены. Я рассматривал публику в бинокль «Цейс». Вон там, в первом ряду — представители Артиллерийского управления, чуть дальше — инженеры с «Электрозавода», а в ложе напротив — группа иностранных атташе.
Когда погас свет и взвился занавес, на сцене разворачивалась история борьбы за власть, интриг и предательства. В сцене с Шуйским я невольно поймал себя на мысли о параллелях с нашей ситуацией.
В антракте мы столкнулись с Крестовским в буфете. Он рассматривал театральную программку, небрежно помешивая ложечкой кофе в чашке мейсенского фарфора.
— А, Леонид Иванович! Как вам постановка? Особенно впечатляет сцена с боярами… — его голос был подчеркнуто любезен.
— Весьма поучительная история, — я отхлебнул шампанское «Абрау-Дюрсо». — Особенно мысль о том, как опасно переоценивать свои силы.
Крестовский понимающе усмехнулся:
— Кстати, об исторических параллелях. Говорят, Мусоргский писал эту сцену, вдохновляясь реальной историей о споре за право поставки пушек государеву войску. Тогда все решалось гораздо проще.
— Времена изменились, — я поставил бокал. — Теперь побеждает тот, у кого лучше качество металла. И знаете, наши мартены дают сталь гораздо прочнее той, что была у бояр.
Елена тронула меня за рукав:
— Простите, товарищи, но уже третий звонок…
Крестовский слегка поклонился:
— Не смею задерживать. Только… — он понизил голос. — В нашу эпоху топор заменили другими инструментами. Но результат тот же.
— Знаете, Андрей Петрович, — я чуть улыбнулся, — в металлургии есть такое понятие как «температура закалки». Если металл перегреть, он становится хрупким и ломается от малейшего удара. А вот правильная закалка… — я выдержал паузу, — делает сталь прочнее.
В глазах Крестовского мелькнуло что-то похожее на удивление. Он явно не ожидал такого спокойного ответа на свою угрозу.
Елена мягко потянула меня к лестнице. Над партером уже гасили люстры.
Последнее действие оперы особенно драматичное. Предательство, смерть, крушение надежд. Я смотрел на сцену, но думал о другом. Крестовский показал карты. Он готов идти до конца.
В ложе напротив его грузная фигура чернела на фоне бархатного занавеса. В свете рампы поблескивала золотая цепь от часов на жилете. Лена, заметив мой взгляд, тихо спросила:
— Этот человек… кто он такой? Между вами так и летали искры.
— Он давний знакомый моего отца — я накрыл ее руку своей. — Тебе показалось, дорогая. Мы просто обсуждали постановку.
Лена недоверчиво посмотрела на меня и скептически покачала головой.
После спектакля публика медленно растекалась по гардеробу. Швейцары в ливреях распахивали двери перед припозднившимися зрителями. На улице падал мягкий снег, окутывая Театральную площадь белой пеленой.
Мой «Мерседес» уже ждал у подъезда, поблескивая никелированными фарами. Краем глаза я заметил черный «Форд» Крестовского, отъезжающий в сторону Петровки.