Красный опричник

— Ну вы и загнули, товарищ комиссар госбезопасности второго ранга, ну вы и загнули, товарищ генерал-инспектор! Маяковский отдыхает рядом с вами.

— Я тоже в юности стихи писал, — признался скромно Волков, — особенно, про всякие там дальние страны и чудесных зверей. Как-то раз мое стихотворение даже в «Пионерской правде» напечатали. Только вот нецензурную лексику многоточием заменили. Идиоты, такие стихи испортили!

Кречко изумленно смотрел на своего разоткровенничавшегося «патрона». Приходько жадно ловил каждое слово, для него Волков был вообще — кумиром, типа Джона Леннона. И впрямь, харизма из нашего Волкова так и перла — словно из рок-звезды конца двадцатого века. Общение с ним было сверхинтересным — это признавал и Берия, и (в узком кругу) даже Иосиф Виссарионович. Он по-особенному строил предложения, беззастенчиво пользовался гиперболами и эпитетами, правильно склонял имена собственные и нарицательные, умело обходил грамматические ловушки. Общение с Волковым было как глоток свежего воздуха, слава богу, в ту пору не было диссидентов — иначе Волков был бы объявлен прозападной версией советского комиссара.

Приходько прекратил нарезать балык и попросил:

— Андрей Константинович, а прочесть можете что-нибудь? Из раннего…

Волков хмыкнул. Да пожалуйста!

ЛЕГЕНДА О САЙМОНЕ

В моем словаре нету слова «Любовь»,
В моем словаре только слово «война».
А как называть, когда пьют твою кровь
С таким видом, словно жалеют вина.

В моем словаре нету слова «Рассвет»,
Лишь ночь, да туманы далеких костров,
Которые, вот уже тысячу лет,
Заслоняют руины родных берегов.

И, может, я не понимаю людей,
Красивых иллюзий и радужных слов,
Но ты мне поверь, что я знаю людей,
Которые там расстреляли любовь.

И, если вдруг встретив меня на заре,
Ты ждешь, что я радостно крикну «Привет!»
То ты извини, но в моем словаре
Таких выражений давно уже нет.

Лишь злоба и подлость, коварство и грех;
Мне вслед плюют села и города,
Но если однажды услышат мой смех,
Пусть знают — я плачу о синих китах.

В моем словаре нету слова «Прощай»,
Один лишь небрежный кивок головы.
И, может быть, мне и знакома печаль,
Но в моем словаре нету слова «Увы».

Последние строчки он дочитывал, стоя лицом к окну, упершись в стол обеими руками и задумчиво глядя на серое здание багажного отделения. Кречко откинулся на стенку купе и полулежал с закрытыми глазами. Как и всякому человеку, далекому от искусства, ему любые стихи были в тягость. Но когда читает начальник — это святое. Приходько сидел на краешке полки и с жадностью внимал. Никто из них не заметил, что уже буквально три минуты в раскрытой двери их купе стоит миловидная женщина лет тридцати пяти и недоуменно вслушивается в строки стихов.

— Кто же автор? — недоуменно воскликнула она, — я очень люблю стихи, но это стихотворение ни разу не слышала. Или оно… из неодобренного? Ой, простите! Здравствуйте, товарищи военные!

— Здравствуйте, товарищ женщина, — как то неловко ответил Кречко. Волков скривился, но выдал не лучше:

— Здравствуйте-здравствуйте. Проходите, не стесняйтесь.

Он был при общевойсковых знаках различия, а вот Кречко щеголял в «гэбэшной» форме. На всякий случай они решили разделиться. К общевойсковой форме больше доверия, а «гэбистов» больше боятся. Вошедшая в их купе женщина наверняка в своей жизни о страхе перед представителями армии знала лишь понаслышке. Левая рука ее была занята дамской сумочкой, а правая сжимала чехол, в котором находился некий музыкальный инструмент в форме гитары. Если гитара была под стать чехлу, то она наверняка должна быть очень дорогой. Простые музыкальные инструменты в бархатных чехлах не возят.

Женщина была пострижена по последней московской моде; на нешироком, но выразительном лице ее слева от маленького носа было небольшое родимое пятно, размером с булавочную головку. Над верхней губой выступили капельки пота — в вагоне было натоплено. Темно-синяя сорочка и длинная (значительно ниже колен) юбка шоколадного цвета дополняли портрет незнакомки. Волосы у нее были русые, а выглядывающие из-под юбки лодыжки — словно выточенные из дорогого мрамора. На ногах ее были изящные дамские ботиночки на длинной шнуровке.

— Полагаю, что вы не обидитесь, если я вам уступлю свое место, — Андрей Константинович вылез из-за стола, — позвольте представиться: комиссар госбезопасности 2-го ранга Волков Андрей Константинович.