— Света! — протянула руку Волкову женщина, — Полякова Светлана. Преподаю в консерватории по классу фортепиано, хотя больше всего люблю играть на гитаре. Еду на выходные к тетке в Смоленск.
— А я — Иван Михайлович, — представился Кречко, — имею звание старшего майора.
— А молодой человек?
— Адъютантом я у товарища Волкова, — покраснел парень, — Алексеем меня звать. Если в дороге захотите чайку испить, с удовольствием вам принесу.
«Господа генералы» засмеялись.
— Ишь, какой адъютант нынче прыткий пошел! — покачал головой Кречко, — не смущайтесь, Алексей. Девушки — они внимания требуют.
Светлана задумчиво сдула со лба прядь волос. Девушкой она себя давно не считала, молодого человека по имени Алексей была старше на дюжину лет, а вот моложавый комиссар ей понравился. Сколько же ему лет? Сорок? Пятьдесят?
— Спасибо вам огромное! — поблагодарила она, — я как-то не дружу с верхними полками.
— Не за что! — сказал Волков, — в детстве я любил ездить на верхних полках. Никому не мешаешь ты и никто не мешает тебе.
Пока расположились, пока перезнакомились, поезд тронулся. За окном стало темнее от дыма паровоза, запах которого проникал даже через затворенное «на зиму» окно. Кречко сопел в своем углу, делая Алексею какие-то странные знаки и указывая глазами на почти накрытый стол. Показывал четыре растопыренных пальца, намекая, что количество пассажиров купе увеличилось на одного (одну). Алексей вопрошающе посмотрел на Волкова и принялся заканчивать сервировку «по-походному». В это время Светлана и Волков разговаривали о поэзии. То есть, Светлана разговаривала, а Андрей Константинович следил, чтобы не ляпнуть что-нибудь этакое… из Евтушенко или Вознесенского. Которых, в принципе, и не читал никогда. Ему больше был понятен Есенин, нежели «буревестники» его современности.
— Андрей Константинович, мы ждем команды! — напомнил истосковавшийся Кречко.
Волков очнулся от переполнявшей его душу лирики и плотоядно посмотрел на сервированный стол.
— Прошу вас, уважаемая Светлана…
— Леонидовна, но это не существенно!
— Светлана Леонидовна, присоединяйтесь к нашему столу, — простодушно сказал он, — пока едят солдаты спокойно дети спят.
— Не поняла? — очаровательно выстроила брови «домиком» женщина.
— Гиперболическая аллегория, — наморщил память Волков, — прошу не путать с параболической антенной.
За ужином много разговаривали о музыке и живописи. Разговаривала Светлана, а остальные мужчины ей внимали. В этой области разговор мог поддержать только Андрей Константинович, да и тот боялся попутать эпохи и рассказать о становлении русской школы живописи в начале восемнадцатого века под руководством французских мастеров. Особенно, когда в отечественной истории никогда и ничего подобного не наблюдалось.
После ужина военное красноречие убедило Светлану достать гитару из футляра и спеть несколько романсов. Голос у нее был низкий и бархатистый, чуть ниже чем у Жанны Бичевской. «Окрасился месяц багрянцем» в ее исполнении был очень неплох. Этакие сочные переливы, заставляющие разгибать мужские спины и втягивать намечающиеся животы.
— Я тоже немного на гитаре играю… играл, — признался Волков.
— Ну, так спойте что-нибудь, — предложила Светлана.
Кляня себя за свою непредусмотрительность, Андрей Константинович взял шикарный инструмент и к своему удивлению обнаружил на нем семь струн.
— У-у! — сказал он, — это — неправильная гитара. Я только на шестиструнной играть умею… умел.
Тут он понадеялся, что его оставят в покое. Но Светлана слегка наморщила свой очаровательный лобик и сказала, что это — беда поправимая. Конечно, у нее дома есть всякие гитары, но для того, чтобы превратить семиструнку в ее испанский вариант не надо быть Страдивари. Снимается самая верхняя струна и строй гитары перестраивается из Ре-Си-Соль в Ми-Си-Соль-Ре-Ля — вот и все дела. Только ей интересно вот что: шестиструнная гитара — штука в стране редкая. Не всякий преподаватель по классы гитары ей владеет. Очевидно, что товарищ Волков исполнял свой интернациональный долг в Испании и там пристрастился к шестиструнке?
— Лично товарищ Баамонде играть учил! — фыркнул Волков, — я ведь не невесть какой игрок…
— Не прибедняйтесь, товарищ командир! — засмеялась Светлана, протягивая настроенный под шесть струн инструмент.
…До половины одиннадцатого в купе была тишина. Игрок Волков был неважнецкий, певец… певец и вовсе не ахти. Но песни Высоцкого, Цоя, Шевчука, Макаревича, Григоряна (естественно, исполнявшиеся впервые) не оставили равнодушным даже Ивана Михайловича. Когда же под занавес Андрей Константинович спел несколько хитов «Арии» и «Мастера», публика была в культурологическом шоке. В открытых дверях купе теснилась молодежь, жадно внимавшая текстам, временами извергавшая религиозные стоны и вздохи.