— Прошу прощения, время уже позднее. Да и я гитару несколько лет в руки не брал.
Он смущенно потряс опухшими пальцами левой руки. В прошлой реальности они с Иннокентием Симоновым частенько играли на две гитары: Симонов вел соло, как наиболее виртуозный музыкант, а на долю Волкова доставался ритм.
— Товарищ командир, ну пожалуйста, еще одну — попросили пассажиры. Волков грустно улыбнулся и подул на пальцы. Митяева не мешало бы в финале.
В половине первого вагон спал. Лишь у окна напротив их купе Светлана строго допрашивала комиссара госбезопасности. Сам того не зная, он произвел маленькую революцию в музыке.
— Вы кто? — спрашивала она его, — брат Стрелки из кинофильма? Не может быть, чтобы были такие песни, о которых я не знала.
— Почему? — простодушно спросил он.
— Потому что автору или Сталинскую премию давать надо, или его арестовывать. Пока подобное творчество не одобрено наркоматом по культуре — это я вам как профессионал говорю. Признайтесь, что это — ваши песни, не правда ли, товарищ командир?
— Не мои… приятелей.
— Талантливые у вас приятели, я вам скажу! — восторженно прошептала Света, — надеюсь, у них все благополучно?
Он задумался.
— Относительно. А как с вами? Почему такая молодая, симпатичная, и без мужа путешествует?
Светлана горько вздохнула:
— Не всем принесло славу испанское небо. Муж мой пилотом «Чайки»… был. Два года уже… как был. Зачем нам нужна была эта Испания, Андрей Константинович? Что мне говорить детям?
Волков сжал губы и пристально посмотрел на нее.
— Света, летчику нужно летать. А боевому летчику — вдвойне. Иначе нельзя. А вдруг война — его собьют в первом же бою…
— Я все понимаю… но ведь сбили его где-то там. Далеко! Он ведь не Родину защищал!
— Защищал, Светлана Леонидовна. Если бы ваш муж вернулся, то он смог бы подготовить много молодых пилотов. Неправда, что он погиб бесцельно. Цель есть всегда, просто иногда она замаскирована. Конечно, вам от этого не легче, но лучше пусть дети знают, что папа разбился на войне, а не отравившись суррогатным спиртом. Мало ли гибнет народу в мирное время!
«Утешил, как мог!» — ругал себя последними словами Волков. Светлана ворочалась где-то внизу, а он лежал камнем на своей верхней полки и до боли в ушах вслушивался в перестук колес. Оно негаданно нагрянет, когда его совсем не ждешь! Проклятое либидо! Проклятое время! Проклятая доля!
Глава 11
Древнерусский город Смоленск Волков признавал за древнебелорусский, ибо основан он был племенами кривичей — одним из четырех племен славян, официально считавшимися родоначальниками современных белорусов. Мысли свои он держал при себе, чтобы не зачислили в шовинисты — в тридцатые годы это было легко. В середине девяностых от таких мыслей отдавало тухлятиной, но некоторые особо передовые господа считали национализм особой степенью любви к Родине. Андрей Константинович считал, что россиянам легко упрекать младших братьев в национализме — ведь это не от их пустошей отрезали Белосток, Ковно, Вильно, Коростень, Смоленск и Брянск. Это славянофилы Коминтерновского разлива щедрою рукою дарили белорусские земли Польше, Литве и Украине, не менее щедрой рукой забирая оставшееся от дележки себе. А двести семь тысяч квадратных километров обзывались пятью Нидерландами, семью Бельгиями и восьмидесятью Люксембургами, но ни одна сволочь не обозвала Белоруссию одной третью Украины, десятой частью Саудовской Аравии и сотой частью бывшего СССР!
По «скромным» подсчетам комиссара госбезопасности 2-го ранга площадь его родной страны была лишена законных ста тысяч квадратных километров, которые ох как пригодились бы после развала Советского Союза. В свое оправдание он частенько приводил брянских бабок, разговаривающих на чистейшем белорусском языке (восточной его разновидности) и карту какого-то «прохвессора», датированную 1903 годом. На карте контуры «западной окраины России» совпадали с самыми смелыми его мечтами, правда, там не было Бреста. Своими потаенными мыслями он не делился ни с кем, но при случае кое-какие земли своей родине бы отписал. Хотя бы те, что «исторически сложившись».