По-видимому, он дочитал статью; левая рука зашевелилась, чтобы перевернуть страницу, и вдруг замерла. Как замер и Джим, сраженный прищуренным взглядом.
Любые глаза – прекрасны. Зеленые принадлежат ведьмам, в голубые влюбляются, а от карих тихо млеют, потому что они – теплые. Но глаза человека за прилавком были почти белыми, с другой стороны улицы они казались прожекторами в чужой голове и светили прямо в Джима.
Незнакомец поднялся, громадным телом сдвигая стул, Марта сделала глоток – и за секунду вечер пятницы перестал существовать. Потому что Джим отчаянно захотел, чтобы под рукой оказалось табельное оружие вместе с разрешением на выстрел. Ему бы хватило одной пули.
- Уилсон! Это ты?
Нет. Вы обознались. В закатном солнце тени становятся длинными, а люди – чужими, ничему нельзя верить в такое время.
- Уилсон, дружище! Правда, ты? – он вышел на дорогу и через несколько шагов уже стоял рядом, нависая над их маленьким, пыльным столиком.
Марта же буквально сгорала от любопытства, продолжая держать чашку у губ. Джоконда.
- Вот это встреча! Сколько мы не виделись? Лет десять, а?
- Здравствуй, Тревор.
Что в десять, что в тридцать Тревора Скотта можно было узнать по громадному, обезьяньему телу и голосу: с присвистом, превышающую частоту взлетающего боинга. Пожалуй, он был последним человеком, кого Джим хотел видеть.
Не потому, что в прошлом Скотт колотил его за интернатом, приговаривая: «Плаксе Уилли – штрафные кулаки!». И не потому, что, засыпая, он думал, как сам однажды выбьет ему последние зубы. Нет, все дело в том, что Тревор Скотт был отборной сволочью.
Поступив в интернат годом раньше Джима, он успел собрать мало-мальски крепких парней и, каждый раз, когда миссис Гонсалес выдавала поручения, заставлял работать младших. А, если ты не хотел – действовал силой. Еще в интернате существовало негласное правило: хочешь спокойной жизни – плати за нее всем, что у тебя есть. Прежде – едой, а с двенадцати – уже деньгами, которые удавалось выручить на складе.
Тревор Скотт зарабатывал прилично.
И теперь, пятнадцать лет спустя, он по-хозяйски отобрал стул у соседнего столика, чтобы сесть рядом с ними.
- Рассказывай, Уилсон.
- Тревор, я, конечно, рад нашей встрече, но…
Но я с удовольствием пристрелил бы тебя, выдайся случай. Где ты взял свои татуировки, а? Думаешь, мне незнаком тюремный язык, выбитый на твоих пальцах?
- …но я здесь не один.
Тревор повернул голову к Марте, и Джим рефлекторно дернул рукой, как если бы действительно сидел здесь в качестве полицейского. Сколько раз он беседовал с такими парнями? И скольких упек за решетку за сбыт наркотиков и кражу со взломом?
- Миссис Уилсон, да? – если Тревор и хотел мило улыбнуться, у него ничего не вышло. Его оскал больше напоминал бульдожий, с кривыми зубами. – Приятно познакомиться: Тревор Скотт. Мы были хорошими друзьями с «Уилли».
- Ты хотел сказать: с «плаксой Уилли», - процедил Джим.
И Тревор… рассмеялся. Хотя звуки, которые он издавал, больше напоминали вопль шимпанзе. К удивлению, Марта даже не поморщилась, а улыбнулась в ответ! Ему!
Вечер был окончательно испорчен.
- Кто старое помянет… Так как вас зовут, миссис Уилсон?
- Марта Дигглсон, мы с Джимом просто коллеги, - смотреть на то, как Тревор Скотт целует ее руку, не смог бы ни один здравомыслящий человек.
- Хорошая же у тебя работа, Уилли!
Оба – снова рассмеялись.
Со стороны все было отлично: красивый, тихий город на берегу залива, розоватый закат и желтые тени в каждом доме, витрины магазинов и кафе… Только Джим совсем не испытывал счастья. Он тихо ненавидел. И сожалел, что отправился сюда в состоянии шаткого здоровья, а не полного психоза, во время которого вполне возможно кого-нибудь убить.
Потому что такие, как Тревор Скотт, не должны жить. С самого детства в нем дали буйные ростки все самые низкие человеческие качества. И в пятнадцать, когда многие покидали интернат, он уже проходил по паре статей в участке. А теперь выясняется, что Тревор в полном порядке. Тот, кто наверняка разрушил множество жизней, сидел сейчас рядом с ними и, как ни в чем ни бывало, травил байки.