Ее руки – крылья, перья сыпятся на землю, когда она взлетает. По-настоящему, словно их городок – игрушечный: и миссис Гонсалес в переднике, и машины за окнами, все игрушечное.
- Выше, выше!
Она была другой. Так случается, когда ты смотришь на человека и сразу чувствуешь: не отсюда. Эти глаза на белом, чистом лице могут принадлежать хорошей девочке, но никак не ребенку из интерната. Не Джиму Уокеру и не Тревору Скотту. Она просто была. Отталкивалась своими красными башмаками и летела над пустырем, держась за веревочные качели.
Летела к солнцу.
Четыре часа. Вот, сколько он выдержал. Теперь, когда во сне появился цвет, стало по-настоящему страшно: потерять и забыться в монохромном аду.
Джим не мог вспомнить ни одно из имен, которое подошло бы ей. Карла, Роза, Джессика?.. Маленький человек в красных башмаках на пустыре – забытое прошлое. Марта сказала бы, что ему нужен еще час сна, где границы серого мира становятся больше. Но это страшно.
Страшно вспоминать, что ты – маленький и слабый, кто-то, кто может только смотреть на мертвый город.
А теперь, просыпаясь, он – тот же. Просто раздался в плечах, нарастил синяки под глазами, чтобы собирать в них, по капле, участок и стопку дел с пропавшими детьми. Наверное, Питер Пэн куда больше смыслил в мире, раз забирал мальчиков на свой остров: здесь им нет места. Ни Патрику, бьющему кофемашину кулаком, ни Чарли Томпсону, беспокойно листающему результаты вскрытия.
Они в ловушке.
Они – просто дети в коротких шортах на пустыре.
***
Кристину забрали во вторник, как раз перед тем, как Патрик свихнулся: он просто стоял на «кухне», разрывая пакетики с сахаром, один за другим, пока на черной, кофейной поверхности не показались кристаллы. Он оказался слабым.
Питтерсон и Джеймс Калиби подтвердили сбой в системе – камеры не работали просто потому, что так случилось. Машина, из которой выкинули тело, могла быть где угодно: от Калифорнии до Арканзаса, и люди, которые сидели в ней, наверняка получили деньги. Наличные. О крупных переводах банки давно сообщали в участок.
Чарли Томпсон бродил по коридорам. Джим смотрел на него издалека: говорят, Голиаф вышел из того же бессилия и, сразившись с собой, стал великим воином. Быть может, детектив из Бруклина отыщет след – или сойдет с ума; такие, как он, других дорог не знают.
- Мне нужны данные о наркоторговцах. Уокер?
Патрик отвел взгляд: там, за стержнем из невыносимых шуток, прятался хороший коп. Из тех, что доводят дела до конца.
- Наркотрафики давно перекрыты, детектив. Если бы кто-нибудь решил использовать их для нелегальной торговли органами – мы бы знали.
Но это «бы» скользило между ними как тягучая дымка. Кристину Бонне привезли сюда, чтобы убить: в отличие от Нью-Йорка, в Калифорнии куда легче порядки – от мелкой шпаны до бандитов; если бы Мексика приобрела статус американского туризма, она бы походила на Окленд вместе с соседними городами. И, конечно, кто-нибудь из маленьких девочек умер бы там, а их матери повторили бы путь мисс Бонне, которая кричала во вторник.
Джим схватился за переносицу. Он словно стоял на границе между сном и реальностью: по плиткам звонко шагали красные башмаки, а за углом на них вырастал белый бантик. Всегда один, потому что второй отрывался где-то по дороге.
С чего начинать расследование? У них нет ничего, кроме растворимого Maunt Hagen и строчек, присвоенных Кристине Бонне. «Ровные разрезы в области спины… отсутствуют правая и левая почки…». Он почти ненавидел себя за то, что помнил ее группу крови.
- Плевать, Уокер! Записи о наркоторговцах должны быть у меня к вечеру!
Томпсон разозлился. За ним такое водилось куда чаще, чем за кем-то из Окленда: может быть, потому что в Нью-Йорке копы привыкли к другой работе – любой выезд в трущобы обойдется куда дешевле, чем минуты ожидания в душном и тесном участке Калифорнии. Патрик проглотил обиду. Он устал. В верхнем ящике стола лежали папки: Рой Клинтон и еще несколько парней, принятых в последнюю облаву, сейчас дожидались суда.
Только глупец и детектив из Бруклина захотели бы с ними говорить. По счастью, Томпсон подходил под одну из категорий.
Его никто не назначал главным, но так было легче – когда кто-то решает поехать в тюрьму, ты ничего не говоришь против, только напоминаешь себе: с психически больными нужно быть осторожным.