- Теперь ты должна спросить, как я живу, сказать пару слов о погоде и предложить новый сеанс, - зачем-то пошутил Джим, задирая голову к небу. Тучи намекали на дождь. – Что скажешь, Дигглсон?
Он не увидел – почувствовал, как она медленно, по кусочкам собирала его, будто паззл. Начала с головы: с волос, синяков под глазами, колючей щетины и шеи, где так болезненно содрогался кадык (Джим все пытался сглотнуть и не мог); она видела перекатывающуюся сигарету в пальцах, хотя два месяца назад он обещал бросить.
И не курил. С Мартой всегда так – вроде легкая, наивная девчонка, а раз поклянешься в чем-то – и не нарушишь. В конце концов, чтобы курить и пить таблетки без терапии, Джим просто сбежал. Об этом она тоже знала.
- Плохо?
Одним своим словом она посадила его на русские горки и заставила проехать мертвую петлю. Да, сегодня никто не будет говорить о погоде.
- Плохо. Я хотел… попросить рецепт, - Джим опустил голову, рассматривая ее лицо сверху-вниз. Пряди волос и тонкие полосочки у глаз – воспоминания прошлых улыбок.
- Так нельзя, понимаешь? Таблетки не помогут без терапии. Джим, ты должен вернуться к своему прошлому, или однажды оно просто проглотит тебя.
Углубляясь в парк, он чувствовал запах желтых листьев. Если бы можно было описать помутнение рассудка – им обязательно стала бы осень. Просоленные дороги и мутно плывущий город; Марта приблизилась, чтобы коснуться своими пальцами – его.
- Джим…
Вернуться в Монтерей. В прибрежный город, где от скуки или стреляются, или застреливают друг друга. Пожалуй, Дигглсон понравилось бы там, столько пациентов и ни одного положительного случая. Джим коротко рассмеялся. Если быть точным: остановился, зачерпнул воздух ртом и, пропустив через все свои механизмы – отдал обратно в лающем звуке.
Конечно, он напугал ее, как делал всякий раз, оказываясь рядом. Жердь с длинными, крепкими руками (Джим) и летнее, белое, дымчатое облако – Марта. Отражения одного мира. Обман и правда.
Если сказать ей, что он слышит и видит невозможное, дергает лопатками в кататоническом приступе и думает о том, чтобы однажды заглушить свой мозг чем-нибудь серьезным – как скоро Марта бросится в участок? Признает Джима Уилсона лишним человеком? Наконец, выбросит в урну с пакетом молока и пачкой крекеров?
- Как продвигается расследование?
Их «Неверленд», да. Семеро детей в логове Капитана Крюка и маленькая Динь-Динь, которую захоронили в Бруклине – об этом Джим тоже не мог говорить.
Иногда, если ты слишком беспечен, работа становится жизнью. Синий экран компьютера для программистов и запах блуждающей смерти у копов. Лихо, конечно. Но Джим слышал этот запах каждую минуту, когда садился в машину, чтобы найти нового, уже пустого человека. На обочине, в квартире, на дне озера. Ты заражаешься этим как черной лихорадкой.
- Мы… ничего не нашли.
Ты слышишь, Марта? Облажались. Превратили все в архивные черточки – и через пару недель, когда дождь разольется над городом, совсем забудем. Чарли Томпсон сядет в самолет в своей крепкой, кожаной куртке и, не оглядываясь, улетит в штат, а мы – Уилсон и Уокер будем встречаться в коридорах, кивать и прижимисто улыбаться друг другу.
Только к Рождеству кто-нибудь запнется о «белый бантик» - уронит папку Кристины Бонне; и тогда горькая, вязкая тишина станет причиной, по которой ты выйдешь из кабинета.
«Что-нибудь случилось, парни?».
«Ничего».
Марта остановилась.
- Ты не Бог, Джим. Ты не можешь всего знать, - в ее легкие, приятные слова хотелось закутаться как в ватное одеяло, за границами которого не существует монстров. И темнота – просто отсутствие света. – Хочешь, позавтракаем перед работой?
- Больше никаких разговоров о моем прошлом?
- Я не могу заставить тебя. Но, если… Если ты почувствуешь, что не справляешься один – мы что-нибудь придумаем.
- Маятник, Дигглсон? Наведенный сон, где я наедине с монохромным кошмаром? Ты правда думаешь, что это работает?
Он смотрел на нее и видел себя; того себя, которого не бросили родители, кто вырос в хорошего человека и никогда не боялся закрывать глаза.
- Да. Я верю, что каждый из нас – это башня воспоминаний. Убери этаж, и все разрушится. Ты хочешь быть сильным, Джим, но правда в том, что никто не заметит, сколько всего тебе приходится перебарывать, чтобы просто жить. Пока не станет поздно.
- Какой ты видишь выход? Разве быть взрослым не значит перебарывать себя? Тошноту после завтрака, будильники по утрам и отчеты? Марта, ты видишь мир ласковым и добрым, а я знаю его изнутри.