У более зажиточных землевладельцев имелись другие заботы.
— Кто заплатит нам за зерно? — вопрошал крепкий мужчина средних лет с руками лучника и красивыми каштановыми волосами. — Это мое достояние, сэр рыцарь, мои отборные запасы. То, что нам удается сберечь в течение зимы, превращается в золото, когда весной приезжают торговцы. Кто заплатит за это?
С такими вопросами, твердо и спокойно, капитан отправлял к настоятельнице.
На третий день к закату кладовые были до отказа заполнены зерном. И еще один мешок лежал у подножия горы на дороге, ведущей к крепости, где сорвалась и вдребезги разбилась телега. После этого все повозки, едущие вниз или вверх, привязывали веревками к стальным катушкам у ворот, а главные ворота оставались весь день открытыми.
На рассыпанное зерно падали с неба птицы, чтобы полакомиться на неожиданном пиру, а лучники под руководством Гельфреда ловили их сетями.
Крепость была настолько заполнена людьми, что некоторые мужчины и женщины вознамерились переночевать на покрытых соломой каменных плитах, невзирая на вечернюю прохладу. Внутренний двор был освещен множеством факелов, по центру полыхал костер, оранжевый свет от языков пламени которого касался донжона, башен и окон дормитория. Курицы — сотни несушек — носились по двору и горному хребту за воротами. У подножия скалы копались в отбросах порядка двух сотен свиней. Монастырский загон для овец, расположенный рядом с восточной стеной, был тоже переполнен живностью. В лучах заходящего солнца из верхних покоев настоятельницы можно было заметить отблески от доспехов дюжины солдат и стольких же лучников, которые гнали еще тысячу овец из восточных деревень.
Капитан внимательно наблюдал за патрулями, овцами и процедурой закрытия главных ворот. Он проследил за угловатой фигурой Бента, когда огромный лучник менял стражу на донжоне, проходя по всему периметру и расставляя по местам сменщиков. То было необходимое действо, поскольку оно производило впечатление на сельских жителей, которые за всю жизнь не видели столько вооруженных до зубов солдат.
Красный Рыцарь вздохнул.
— Через час девственница лишится невинности, а землепашец проиграет в кости свою ферму.
— Твои мысли поглощены девственницей? — поинтересовалась настоятельница.
— Да нет, мне пока не до столь прозаических забот.
Капитан продолжал наблюдение, на его губах играла улыбка.
— Хочешь сказать, все из–за твоего беспокойства? Должно быть, оно вызвано тем, что на нас до сих пор никто не напал, — заметила настоятельница.
Капитан сжал челюсти и покачал головой.
— Лучше выглядеть круглым дураком, над которым будут смеяться все солдаты в Альбе, чем быть осажденным этими тварями. Я не знаю, где они сейчас или почему они позволили нам укрыть всех желающих. Когда у меня мрачное настроение, я начинаю думать, что под нашими стенами сделаны подкопы или у них здесь куча шпионов… — Он взмахнул рукой, словно отгоняя подобные мысли. — Но на самом деле я могу лишь надеяться, что они знают о нас так же мало, как и мы о них. Позавчера нас было легко застать врасплох, а теперь, если страх не сломит нас, мы сможем продержаться целый год.
Красный Рыцарь взглянул на ее взволнованное лицо. Она повела плечами.
— Сколько тебе лет, капитан?
Было заметно, что вопрос ему неприятен.
— Сколько осад ты видел? — продолжила она. — Скольких Диких убил?
Настоятельница резко повернулась к нему и сделала шаг вперед, словно наступая.
— Я — дочь рыцаря, капитан. Знаю, подобные вопросы задавать невежливо, но видит Бог, я заслуживаю ответа.
Он прислонился к стене, почесал подбородок, уставившись в никуда.
— Я убил больше людей, чем чудовищ. Был на одной осаде, но если начистоту, то мы прорвали сопротивление в первый же месяц. И мне… — Он повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. — Мне двадцать.
Она фыркнула — не то удовлетворенно, не то презрительно.
— Но вы догадывались об этом. — Он отошел от стены. — Я молод, однако пять лет провел в бесконечных войнах. А мой отец…
Пауза затянулась.
— Твой отец? — тихо спросила она.
— Известный рыцарь, — едва слышно закончил он.
— Я доверила оборону малолетке, — произнесла настоятельница, поджав губы в насмешке над собственной глупостью.