Все наблюдали за ним.
— Я был рабом, — неожиданно для самого себя произнес он. Словно они могли понять его. — И больше им не стану. Лучше умереть, чем опять стать рабом. — Он глубоко вздохнул. — И поскольку я больше не раб, то хотел бы к вам присоединиться.
Чернокожий воин кивнул.
— Я тоже когда–то был рабом, — заявил он, криво усмехнувшись. — Ну… Или что–то вроде того.
Они проснулись с первыми лучами солнца и направились по узкой тропе, по которой накануне пришел Питер. Сэссаги двигались почти бесшумно, используя для общения свист и подражая птичьим голосам. Бывший раб держался рядом с чернокожим воином, которого называли Ота Кван. Он следовал за Скадаи, который, по предположению Питера, был их вожаком. Правда, приказов он не отдавал.
Никто не разговаривал с Питером, да и вообще никто не говорил. Он изо всех сил пытался двигаться как они. Поскольку в лесу лишнего шума он не создавал, замечаний ему никто не делал. Юноша старался просто не отставать от Ота Квана, следуя за ним через ольховое болото, затем взбираясь на покрытый березами горный кряж, низкий, но длинный, с правой стороны которого простиралось озеро, а с левой несла свои воды огромная река. Дальше их путь лежал на запад через буковые нагорья.
Они передвигались по нетронутым людьми землям, иногда следуя звериным тропам или шагая по пересеченной местности. Постепенно Питер начал понимать, почему они выбирали ту или иную дорогу — они двигались на запад, стараясь держаться подальше от реки. Он не смог сосчитать, сколько их, даже когда сэссаги разбили лагерь. Той ночью они просто остановились и улеглись на землю, образовав сплетение тел, рук и ног. Одеял ни у кого не нашлось, пара рубах — вот, пожалуй, и все, а ведь ночи еще были холодные. Оказавшись зажатым между двух тел, Питер почувствовал отвращение. Но стоило ему сомкнуть веки, как он забылся во сне.
Ранним пасмурным утром он предложил кусок черствого хлеба Ота Квану. Чернокожий воин с благодарностью его принял и, откусив чуть–чуть, передал дальше. Люди напряженно следили за хлебом в ожидании своей очереди. Но когда он исчез до того, как закончились страждущие, никто и слова не сказал. Питеру не досталось даже крошки, хотя он думал, что Ота Кван вернет хотя бы краюшку. Бывшему рабу ничего не оставалось делать, как только смириться.
Следующей ночью Питер не смог уснуть. Моросило, и неприятное ощущение влажной плоти — краски, глины и обнаженных бедер другого мужчины — заставило его подняться и дрожать в одиночестве. Холод пробирал до самых костей, поэтому вскоре ему пришлось вернуться к лежавшим вплотную телам и побороть собственное отвращение ради того, чтобы не замерзнуть.
Наступивший день был полон страданий. Они стали двигаться еще быстрее: бежали через зеленый луг, испещренный пересекавшимися канавками шириной с вытянутую руку человека. Разукрашенные воины с легкостью перепрыгивали их, а Питер несколько раз падал. Ему помогали подняться под безудержный хохот.
На ногах у сэссагов была обувь из мягкой тонкой кожи, обычно того же цвета, что и раскраска тела, поэтому Питер не сразу ее приметил. Его дешевые башмаки разваливались на части, и он раз за разом ранил ноги острыми стеблями, и снова ему помогали и смеялись.
Он с трудом передвигался, обессиленный и не имевший ни малейшего представления о том, где находился. Поэтому, когда Ота Кван резко остановился, Питер проковылял мимо.
Впереди стояло существо словно из ночного кошмара — чудовище размером с тягловую лошадь, с хищным клювом и ничего не выражавшими серыми глазами цвета только что выкованного клинка. С костяным гребнем на голове, оно походило на ангела в шлеме. На спине у него были крылья — маленькие, но безумно красивые. Рассмотреть детали Питер уже не смог, поскольку в третий раз за последние дни был настолько напуган, что лишился способности мыслить здраво. Рука Ота Квана успокаивающе опустилась на его плечо.
Скадаи поднял руку и громко произнес:
— Ламбо!
Чудовище фыркнуло и вскинуло когтистую лапу. И Питер заметил, что его левая конечность обмотана куском ткани, похоже на забинтованную рану на руке человека. Существо снова фыркнуло — если оно и говорило, то столь низкая тональность была непривычна слуху Питера, поэтому он ничего не понимал — и скрылось среди деревьев. Скадаи развернулся и вскинул свой лук.