Питер кое–как наполнил еще две плошки, положил в них душицу и протянул боглинам. И вся процедура повторилась. Тот, что поменьше, раза три или четыре открыл и закрыл клювоподобный рот, изрыгнув отвратительный запах, от которого у Питера в горле запершило.
— Хорош еда! — пропищал он.
Они высунули длинные гибкие языки розово–пурпурного цвета и дочиста вылизали миски. Затем оба издали протяжные скрежещущие звуки и унеслись прочь, наполовину согнувшись, мягко ступая по земле.
Питер застыл у костра с двумя пустыми мисками в руках. Он слегка дрожал.
Подошел Скадаи.
— Тебе оказали большую честь, — произнес он. — Они редко нас замечают.
Видимо, он хотел еще что–то добавить, но передумал, поджал губы, потрепал Питера по плечу, улыбнулся и вприпрыжку убежал.
Питер все еще пытался понять, что это все значило для него, когда к нему подошла женщина и приобняла за талию. И это было еще одно средство общения, неожиданное, но передавшее так много, что через час он оказался между ее ног… А еще через некоторое время какой–то мужчина врезал ногой ему по голове.
Подобный удар мог и убить, но раскрашенный сэссаг был без обуви, а Питер успел в последний момент слегка уклониться. Несмотря на то что в прошлом он был рабом и поваром, юноша все же был рожден для войны. Он высвободился из объятий темноволосой женщины, оценивая расстояние до противника и хватаясь за висевший на шее нож. Все его движения были быстрыми и четкими.
Раскрашенный человек рассчитывал на легкую добычу. От ярости, или изображая ярость, он завопил и атаковал вновь. От удара Питер увернулся, сжимая в руке нож, и когда раскрашенный человек — неравномерно нанесенные на кожу красные, черные и белые пятна наводили на мысли о кожной болезни — прыгнул на него, бывший раб без труда его прикончил. Он погрузил лезвие глубоко в живот мужчины и оттолкнул его, сэссаг заорал и выпучил глаза в агонии.
Питер разрезал его живот, вывалив наружу кишки и перепачкавшись темной кровью мужчины. Сам ужаснувшись тому, что делает, он вогнал нож в глаза человека: сначала в один, потом во второй. Но к тому времени мужчина был уже мертв.
Какое–то время Питер просто лежал, заново прокручивая в голове случившееся. Сохранившаяся эрекция напомнила о том, как он в одно мгновение впал из одной крайности в другую. Попытался встать, но у него дрожали колени, а вокруг собрались люди. Все сэссаги.
Скадаи подал ему руку и рывком поднял на ноги с казавшейся угрожающей решимостью. Подошел Ога Кван и успокаивающе дотронулся до него.
— Открой рот, — приказал он.
Питер открыл, и Скадаи засунул в него перепачканный кровью палец и начал что–то говорить.
Ота Кван крепко сжал его руку.
— Это важно. Слушай. Скадаи говорит: «Прими своего врага, Грунтага, в свое тело». — Ота Кван снова сдавил его руку. — Скадаи говорит: «Теперь ты и Грунтаг — единое целое. То, чем ты был, есть он. То, чем был он, есть ты».
От медного привкуса теплой крови во рту Питеру хотелось блевать.
— А теперь добавлю от себя: не бери в привычку убивать сэссагов.
— Он напал на меня! — воскликнул Питер.
— Ты трахался с его женщиной, которая с твоей помощью хотела избавиться от низкого по статусу мужчины. Она избежала позора выгонять его со своих одеял, подстроив так, чтобы ты убил его. Понял?
Ота Кван повернулся к группе разукрашенных людей и что–то сказал, а они все разразились громким хохотом. Питер сплюнул.
— Что такого смешного? — спросил юноша.
Собеседник помотал головой.
— Наши шуточки. Думаю, твоими они станут позже, не сейчас.
— Поясни.
— Они спросили, насколько ты был хорош. Я ответил, что ты не уверен, что вошло более плавно, член или нож. — Светло–голубые глаза Ота Квана сверкали, он веселился. — Теперь ты — мужчина и сэссаг. Но убийство собственных соплеменников не должно входить в привычку, теперь ты лучше должен понимать, что значит быть Диким.
— Это значит, что здесь каждый сам за себя.
Он снова сплюнул. Его учили убивать всю его недолгую жизнь, и первая неудачная попытка убить другого человека привела к тому, что он стал рабом. А сегодняшний неожиданный успех больше походил на очередное унижение, чем на победу. Он весь был заляпан кровью и кое–чем похуже, и все же эти люди поздравляли его.
— Здесь нет никаких законов.