— Во имя Господа, а вы кто такой?
— Алкей Комнена, кузен императора Мэньюэла, Обнаженного Меча Христа, Воина Утренней Зари, да славится его имя.
Рыцарь отвесил поклон. Его кузен был слишком стар, чтобы обнажить меч, но его титулы сами собой слетели с языка, тем более, мэр порядком ему надоел.
Несмотря на всю агрессивность и страх, глава города все же был торговцем и образованным человеком.
— Из Мореи? — уточнил он.
Алкей хотел было рассказать этому варвару то, что думал об их повсеместном использовании слова «Морея» вместо «Империя», но решил этого не делать и ответил:
— Совершенно верно.
Мэр глубоко вздохнул.
— Раз вы — истинный рыцарь, то должны поехать и спасти дочь этого человека.
Алкей покачал головой.
— Нет, сэр Джон прав. Вы должны объехать близлежащие фермы и привезти людей в замок.
Мэр махнул кулаком.
— Караваны близко. Если мы закроем ворота, этот город умрет!
Он замолчал, а потом воскликнул:
— Ради бога! Это все ведь связано с деньгами.
— Хотелось бы верить, что деньги нам помогут, когда сюда нагрянут боглины, — сказал сэр Джон.
И словно в подтверждение его слов зазвучал набат.
После того как мэр покинул замок, Алкей поднялся на стену и увидел две горящие фермы. Сэр Джон присоединился к нему.
— Я велел привести людей еще прошлой ночью, — пробормотал он. — Чертов идиот. Спасибо, что попытались.
Алкей наблюдал за столбами дыма, в животе у него забулькало. Внезапно он снова увидел окруживших его лошадь ирков. Однажды он в одиночку одолел четырех убийц, которых прислали расправиться с его матерью. Но ирки были хуже, гораздо хуже. Рыцарь почувствовал привкус желчи во рту. Подумал, а не пойти ли ему прилечь. Но вместо этого выпил вина. Опрокинув одну кружку, Алкей решил навестить пажа, который приходил в себя после пережитого ужаса, как это обычно делают жизнерадостные подростки. Он оставил мальчишку обниматься с девушкой–служанкой и устало вернулся в караулку, где стояла открытая бочка с вином.
Алкей подносил ко рту четвертую кружку, когда ее перехватил сэр Джон.
— Я так понимаю, вы — титулованный рыцарь, — произнес он. — Видел ваш меч, похоже, вчера вы им воспользовались. Так?
Сэр Алкей поднялся со стула.
— Вы посмели обнажить мой меч?
При дворе императора дотронуться до чужого меча считалось проявлением неуважения. Пожилой вояка грустно усмехнулся.
— Послушайте, мессир, этот город вот–вот подвергнется нападению. Никогда не думал, что застану подобное на своем веку. Полагаю, вчера у вас выдался не самый приятный день. Бывает. Но теперь мне нужно, чтобы вы прекратили осушать запасы вина и надели доспехи. Если мои предположения верны, то они будут под стенами где–то через час. — Он обвел взглядом пустую комнату гарнизона. — Если мы будем сражаться как герои и каждый сделает все возможное, может, нам удастся выстоять… Я все еще пытаюсь заставить этого глупца отослать женщин в замок. Это Дикие, сэр рыцарь. Думаю, вы уже поняли, что они собой представляют. Так вот… Они снова будут здесь.
Сэр Алкей подумал, что все это сильно, очень сильно отличается от роли важной шишки при дворе дяди. И задался вопросом, не заключается ли его истинный долг в том, чтобы, прихватив пажа, скакать на юг, пока не перекрыты все дороги, и доставить лежавшее в его кошельке послание. Но в пожилом мужчине было что–то особенное. Да и, кроме того, днем раньше он спасался бегством, словно жалкий трус, хоть и успел окропить свой клинок кровью трех чудовищ.
— Пойду надену доспехи.
— Отлично, — сказал сэр Джон. — Я помогу, а потом покажу стену, где вы будете командовать.
АББИНГТОН — ШВЕЯ МЭГ
Старая швея Мэг сидела на крыльце, прислонившись спиной к дверному косяку из дуба и греясь в лучах ласкового солнышка. Почти сорок лет она делала так каждое утро. Сидела и шила.
Не то чтобы Мэг гордилась собой, но она знала себе цену. Женщины приходили к ней за советом по поводу родов и сбережений, пьяных мужей, или спрашивали, впускать ли к себе такого–то мужчину в конкретную ночь или лучше не стоит. Мэг знала и умела многое. Но лучше всего она умела шить.
Ей нравилось работать рано утром, когда первые лучи солнца освещали ее творение. Больше всего она любила шить сразу после заутрени. Но сорок лет она была келейницей, помогала во время служб в деревенской церкви, а еще заботилась о муже и двух детях, поэтому прекрасные утренние часы чаще всего были заняты другими делами.
Если ей все же удавалось сесть за шитье, благодаря воле Всевышнего, — после готовки, прислуживания в церкви, осмотра больных детишек, других хлопот и забот, — то она могла выполнить всю дневную работу к колокольному звону, доносившемуся в девятом часу из крепости–монастыря, расположенной на расстоянии двух лиг к западу.