Эти два слова «давайте шпиговать» требуют объяснения, иначе наши читатели вряд ли их поймут. Вот это объяснение.
Мы уже говорили в двух местах нашего повествования, что король, стараясь победить свою меланхолию, предавался всевозможным развлечениям, не развлекавшим его. Ребенком он мастерил плетеные изделия из кожи и фонтанчики с перьями; став молодым человеком, раскрашивал картинки — его придворные называли это живописью; было у него еще занятие, называемое придворными музыкой, а именно игра на барабане, в чем, если верить Бассомпьеру, король весьма преуспел; он мастерил клетки и оконные рамы с Денуайе; сделался кондитером — и у него получалось превосходное варенье, потом садовником и у него в феврале поспевал зеленый горошек, отправляемый на продажу (покупал его, чтобы сделать королю приятное, г-н де Монторон). Наконец, он решил заняться бритьем бород и проявил в этом развлечении такое усердие, что в один прекрасный день собрал всех своих офицеров и лично побрил их, с разумной щедростью оставив им на подбородке лишь тот пучок волос, что с тех пор в память об августейшей руке называется «королевским»); уже на следующий день по всему Лувру звучала песенка:
О, борода моя, о горе! Кто сбрил тебя, сказать изволь? — Людовик, наш король: Он бросил вкруг себя орлиный взор И весь обезбородил двор. — Ла Форс, а ну-ка покажитесь: Сбрить бороду вам тоже след. — Нет, государь, о нет! Солдаты ваши, точно от огня, Сбегут от безбородого — меня! Оставим клинышек-бородку Кузену Ришелье, друзья, Нам сбрить ее никак нельзя, Где, к черту, смельчака такого я возьму, Что с бритвой подойдет к нему?В конце концов Людовику XIII надоело бритье бород, как надоедало ему все; но тут он вспомнил, что несколько дней назад, спустившись в кухню, чтобы навести экономию, в результате которой генеральша Коке лишилась молочного супа, а г-н де Ла Врийер — утренних бисквитов, увидел, как повар с поварятами шпигуют кто заднюю часть телятины, кто филейную часть говядины, кто зайцев, кто фазанов; он нашел эту операцию весьма забавной. В результате примерно через месяц у его величества появилось новое развлечение: король шпиговал сам и заставлял придворных шпиговать вместе с собой.
Не знаю, обогатилось ли поварское искусство в руках короля, но в искусстве украшения определенно наметилось большое продвижение. Задние части телятины и филейные части говядины, обладавшие наибольшей поверхностью, возвращались в кладовую, украшенные самыми разнообразными рисунками. Король, шпигуя, довольствовался пейзажами, то есть изображал деревья, дома, охот собак, волков, оленей, цветы лилии; однако Ножан и другие не ограничивались геральдическими фигурами и придавали своим рисункам самый фантастический характер, что вызывало порой весьма суровые замечания целомудренного Людовика и заставляло беспощадно удалять с королевского стола разукрашенные ими куски.
Теперь, когда читатели достаточно осведомлены, вернемся к нашему повествованию.
При словах: «Господа, давайте шпиговать!» все названные нами лица поспешили последовать за королем.
Им надо было перейти из столовой в комнату, отведенную для нового упражнения короля; в ней на пяти или шести мраморных столах лежали либо задняя часть телятины, либо филейная часть говядины, либо заяц, либо фазан; конюший Жорж ждал возле тарелок с заранее нарезанными кусочками сала; в руке он держал серебряные шпиговальные иглы, вручал их тем, кто стремился угодить его величеству, подражая ему и, главное, позволил победить себя. Бассомпьер воспользовался минутой этого перехода и, положив руку на плечо суперинтенданта финансов, сказал ему достаточно тихо, чтобы соблюсти приличия, и достаточно громко, чтобы быть услышанным:
— Господин суперинтендант, не сочтите это за чрезмерное любопытство, но я хотел бы спросить, когда вы рассчитываете выплатить мне жалованье за последнюю четверть года по должности генерал-полковника швейцарцев, за которую я выложил сто тысяч экю наличными?
Вместо ответа г-н Ла Вьёвиль, подобно Ножану любивший порой насмехаться, стал сводить и разводить руки, приговаривая:
— Плыву, плыву, плыву!..
— Клянусь честью, — сказал Бассомпьер, — я на своем веку разгадал немало загадок, но эту отгадать не могу.
— Господин маршал, — отвечал Ла Вьёвиль, — когда плывут, значит, ногам не на что опереться, не так ли?