— О, я же не могу покинуть дворец, — сказала она, — не узнав, что случилось у короля.
— А почему бы вашему величеству не пойти туда? — спросила мадемуазель де Лотрек.
— Я не смею, — сказала королева, — король не звал меня.
— Непонятная страна, — прошептала Изабелла, — где жена, беспокоясь, не смеет справиться о муже.
— Хотите, я схожу узнаю? — предложила г-жа де Фаржи.
— А если король рассердится?
— Полно, не съест же он меня, ваш король Людовик Тринадцатый.
И, подойдя к королеве, г-жа де Фаржи шепнула:
— Лишь бы мне на миг его увидеть — и вы будете знать, что с ним.
И в три прыжка она выбежала из комнаты.
Через пять минут она вернулась, хохоча во все горло.
Королева перевела дух.
— Кажется, ничего серьезного, — сказала она.
— Напротив, все очень серьезно: была дуэль.
— Дуэль? — переспросила королева.
— Да, притом в присутствии короля.
— И кто же на это осмелился?
— Господин де Бассомпьер и господин Барада. Господин Барада ранен.
— Ударом шпаги?
— Нет, ударом шпиговальной иглы.
И г-жа де Фаржи, ставшая было серьезной, вновь разразилась присущим ее веселой натуре громким смехом, звуки которого падали подобно жемчужным четкам.
— Теперь, когда мы обо всем извещены, сударыни, — сказала королева, — не думаю, чтобы это происшествие помешало нашему визиту к сеньору Лопесу.
И поскольку Барада при всей своей красоте не вызывал большой симпатии ни у Анны Австрийской, ни у дам ее свиты, никому не пришло в голову что-либо возразить на предложение королевы.
Карлицу она отдала с рук на руки г-же Белье. У малютки спросили ее имя; оказалось, что ее зовут Гретхен, — это означало одновременно «Маргарита» и «жемчуг».
У подножия большой лестницы Лувра стояли портшезы. Один из них был двухместным. Королева села в него с г-жой де Фаржи и маленькой Гретхен.
Через десять минут они оказались у дома Лопеса, обитавшего на углу улицы Мутон и Гревской площади.
В ту минуту, когда носильщики поставили портшез королевы перед дверью Лопеса, с колпаком в руке стоявшего на пороге, какой-то молодой человек поспешил отворить дверцу и предложить руку ее величеству.
Этот молодой человек был граф де Море.
Кузина Марина записочкой предупредила кузена Жакелино, что королева между одиннадцатью часами и полуднем будет у Лопеса, и граф не преминул туда явиться.
Что было его целью? Приветствовать королеву, пожать руку г-же де Фаржи или обменяться взглядом с Изабеллой? Не беремся ответить; мы можем лишь утверждать, что, поклонившись королеве, проводив ее в магазин и пожав руку г-же де Фаржи, он подбежал ко второму портшезу и предложил руку мадемуазель де Лотрек не менее церемонно, чем королеве.
— Простите меня, мадемуазель, — сказал он Изабелле, — что я не подошел сначала к вам, как того непременно хотело мое сердце; но там, где находится королева, почтению принадлежит первое место даже по сравнению с любовью.
И, подведя девушку к группе, образовавшейся вокруг королевы, он поклонился и сделал шаг назад, не давал Изабелле времени ответить ничем, кроме румянца на лице.
Поведение графа де Море разительно отличалось от поведения других дворян; все три раза, что он оказывался лицом к лицу с Изабеллой, он выказывал ей такое уважение и такую любовь, что каждая из этих встреч не могла не оставить следа в сердце девушки; неподвижная и задумчивая, она стояла в уголке магазина Лопеса, меньше всего на свете думал о разложенных перед ней богатствах.
Войдя, королева осмотрелась, отыскивая взглядом испанского посла, и увидела, что он разговаривает с гранильщиком, у которого, похоже, хочет узнать цену нескольких украшений.
Она же привезла Лопесу великолепную нитку жемчуга, где некоторые жемчужины умерли и нуждались в замене.
Но цена восьми — десяти недостающих жемчужин была столь высока, что королева не знала, соглашаться ли; тут к ней подошла г-жа де Фаржи: разговаривал с графом де Море, она одним ухом слушала Антуана де Бурбона, а другим королеву.
— У вашего величества какое-то затруднение? — спросила она.
— Вот видите, дорогая, — сказала королева, — сначала я хотела купить это прекрасное распятие, но этот еврей Лопес не отдает его меньше чем за тысячу пистолей.
— Ах, Лопес, — сказала г-жа де Фаржи, — это неразумно: продавать копию за тысячу пистолей, когда вы продали оригинал за тридцать сребренников.
— Прежде всего, — возразил Лопес, — я не еврей, а мусульманин.
— Еврей или мусульманин, — сказала г-жа де Фаржи, — все едино.