— И все слуги господина кардинала думают так, господин Кавуа?
— Полагаю, что да, государь; себя я считаю одним из наименее достойных.
— Итак, вы ни на что не претендуете, ничего не желаете?
— Ничего, государь, кроме чести сопровождать господина кардинала всюду, куда бы он ни отправился, И по-прежнему быть в его доме, хотя бы самым скромным слугой.
— Хорошо, господин Кавуа, — сказал король, уязвленный упорными отказами капитана, — вы свободны.
Кавуа поклонился и вышел, пятясь; в дверях он столкнулся с входящим Шарпантье.
— А вы, господин Шарпантье, — крикнул ему король, — тоже, как господин Кавуа, откажетесь мне служить?
— Нет, государь, ибо я получил от господина кардинала приказ оставаться при вас до тех пор, пока его место не займет другой министр либо пока ваше величество не будет в курсе всех дел.
— А когда я буду в курсе дел или появится новый министр, что станете делать вы?
— Я испрошу у вашего величества позволение отправиться к господину кардиналу: он привык к моим услугам.
— А если я попрошу господина кардинала оставить вас при мне? — спросил король. — Когда у меня будет министр, он не станет, как господин кардинал, делать все, а оставит что-то на мою долю, и мне понадобится честный и умный человек, а вы, я знаю, соединяете оба эти качества.
— Я не сомневаюсь, государь, что господин кардинал немедленно согласится на просьбу вашего величества: я слишком мелкая сошка, чтобы он стал оспаривать меня у своего государя и повелителя. Но тогда я паду к вашим ногам, государь, и скажу вам: «У меня есть семидесятилетний отец и шестидесятилетняя мать; я могу их покинуть ради господина кардинала, который помогал и все еще помогает им в их трудном положении; но, раз я больше не служу господину кардиналу, мое место возле них, государь; позвольте сыну закрыть глаза своих старых родителей» И я уверен, государь, что ваше величество не только согласится на мою просьбу, но и одобрит ее.
— Ты чти родителей своих И будешь долго жить, — ответил Людовик XIII, все более раздражаясь. — В тот день, когда новый министр будет назначен на место господина кардинала, вы будете свободны, господин Шарпантье.
— Должен ли я вернуть вашему величеству доверенный мне ключ?
— Нет, оставьте его у себя: раз кардинал, Которому столь хорошо служили, что король может ему только завидовать, вручил этот ключ вам, значит, он находится в руках честнейшего человека на свете; вы знаете мой почерк и мою подпись, выполняйте то, что я предпишу.
Шарпантье направился к двери.
— Не здесь ли, — спросил король, — некий Россиньоль, умеющий, как я слышал, ловко расшифровывать тайные письма?
— Да, государь.
— Я хочу его видеть.
— Достаточно трижды позвонить, и он явится. Угодно вашему величеству, чтобы я его позвал, или вы сделаете это сами?
— Позвоните, — сказал король.
Шарпантье позвонил, и дверь Россиньоля отворилась.
В руке у него был лист бумаги.
— Мне уйти или остаться, государь? спросил Шарпантье.
— Оставьте нас, — сказал король.
Шарпантье вышел.
— Это вас зовут Россиньоль? — спросил король.
— Да, государь, отвечал маленький человечек, пристально разглядывал бумагу.
— Вас считают умелым расшифровщиком?
— Действительно, государь, думаю, что в этом отношении мне нет равных.
— Вы можете разгадать любой шифр?
— Пока есть только один, что я до сих пор не разгадал, но с Божьей помощью разгадаю, как и остальные.
— А какой последний шифр вы разгадали?
— Письмо герцога Лотарингского к Месье.
— К моему брату?
— Да, государь, к его королевскому высочеству.
— И что же сообщал герцог Лотарингский моему брату?
— Вашему величеству угодно знать?
— Конечно!
— Сейчас я схожу за письмом.
Россиньоль сделал шаг к двери, но обернулся.
— Оригинал или расшифровку? — спросил он.
— То и другое, сударь.
Россиньоль вернулся в свой кабинет с проворством ласки, которую он напоминал строением головы, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы можно было пройти, и тут же вернулся, держа в одной руке обе требуемые бумаги и продолжая на ходу попытки расшифровать ту, с какой вошел вначале.
— Вот они, государь, — сказал он, протягивая письмо герцога Лотарингского и перевод.