— Если я умру, они прогонят тебя и не дадут ни единого мараведи.
— Ну что же, я уйду.
— А что с тобою будет?
— Я стану траппистом! Черт возьми, их аббатство возле Лувра — веселое место.
— Они все надеются, что я скоро умру. Что ты скажешь на это, л’Анжели?
— Я скажу: надо жить, чтобы они бесились.
— Жить не так уж это весело, л’Анжели.
— Ты думаешь, в Сен-Дени веселее, чем в Лувре?
— В Сен-Дени только тело, дитя мое; душа на небе.
— По-твоему, на небе веселее, чем в Сен-Дени?
— Нигде не весело, л’Анжели, — мрачно сказал король.
— Людовик, предупреждаю, что я оставлю тебя скучать в одиночестве: у меня начинают от тебя кости стынуть.
— Так ты не хочешь, чтобы я тебя обогатил?
— Я хочу, чтобы ты дал мне докончить мою бутылку и мой пирог!
— Я дам тебе ордер на три тысячи пистолей — такой же, как я дал Барада.
— Ах, ты дал Барада ордер на три тысячи пистолей?
— Да.
— Что ж, можешь себя поздравить: ты хорошо поместил эти деньги.
— Ты думаешь, он найдет им плохое применение?
— Напротив, превосходное. Я думаю, он их прокутит в обществе славных парней и прелестных девиц.
— Слушай, л’Анжели, ты ни во что не веришь.
— И даже в добродетель господина Барада.
— Разговаривать с тобой — значит грешить.
— В этом есть доля правды, и я дам тебе совет, сын мой.
— Какой?
— Пойти в свою молельню помолиться там за мое обращение и дать мне спокойно съесть мой десерт.
— И дурак может дать хороший совет, — сказал король, вставая. — Пойду помолюсь.
И он направился в молельню.
— Вот-вот, — сказал л’Анжели, — помолись за меня, а я поем, выпью и спою за тебя. Посмотрим, кто от этого больше выгадает.
И в самом деле, пока Людовик XIII, более печальный чем когда-либо, войдя в молельню, затворял за собой дверь, л’Анжели, покончив со второй бутылкой, начал третью, распевая:
Когда веселый Вакх является ко мне, Волненье и тоска стихают, как во сне, И кажется (я рад, скажу по чести), Что в сундуках моих и больше серебра, И больше золота и ценного добра, Чем у Мидаса с Крёзом вместе. Мне хочется, иной забавы не ища, Надеть на голову корону из плюща И прыгать и плясать, кружась, смеясь, играя; Я в мыслях растоптал, все почести презрев, Вас — принцев и вельмож, монархов, королев, — Ногою землю попирая. Налейте чашу мне; хочу — поймите вы — Я молодым вином прогнать из головы Заботу, от какой мой бедный…, не в силе; Налейте, чтоб ее быстрее нам прогнать! А все-таки, друзья, вольготнее лежать В постели пьяному, чем мертвому в могиле!XV. «TU QUOQUE»
(И ты — лат.)
Выйдя из молельни, Людовик XIII обнаружил, что л’Анжели, положив скрещенные руки на стол, а голову на руки, спит или притворяется спящим.
Несколько мгновений король смотрел на него с глубокой грустью. В несовершенном характере Людовика, слабом и эгоистичном, вспыхивали, однако, время от времени проблески правды и справедливости: их не смогло полностью угасить полученное им дурное воспитание. Он испытывал глубокое сочувствие к этому товарищу своей грусти; тот посвятил себя королю не для того, чтобы забавлять его, как делали шуты прежних королей, а для того, чтобы пройти вместе с ним все круги того ада с мрачным небосводом, что зовется скукой. Людовик вспомнил о предложении, которое он сделал л’Анжели и от которого тот со своей обычной беззаботностью не то чтобы отказался, но уклонился. Он вспомнил бескорыстие и терпение, с каким л’Анжели сносил все капризы его дурного настроения, вспомнил ничего не требующую преданность шута — и это среди окружающего честолюбия и жадности, прикрытых нежными или дружескими чувствами; поискав чернильницу, перо и бумагу, он написал с соблюдением всех необходимых формальностей ордер на три тысячи пистолей, составляющий пару к ордеру Барада, и положил его в карман л’Анжели, приняв все меры предосторожности, чтобы не разбудить шута. Вернувшись к себе в спальню, он в течение часа слушал игру своих музыкантов на лютне, потом позвал Беренгена, велел раздеть себя и, улегшись, послал за Барада, чтобы тот пришел поболтать с ним.
Барада явился, сияя от радости: он только что считал и пересчитывал, раскладывал и перекладывал свои три тысячи пистолей.
Король велел ему сесть в ногах постели и тоном упрека произнес:
— Почему у тебя такой веселый вид, Барада?
— У меня такой веселый вид, — отвечал тот, — потому что нет никаких причин грустить, а наоборот, есть причина радоваться.