— Браво! — хором воскликнули Кольте, л’Этуаль и Буаробер.
— Это великолепно! — добавил Буаробер, решив превзойти всех.
— Из этой ситуации действительно можно многое извлечь, — сказал Ротру. — Что ты скажешь, Корнель?
Корнель кивнул.
— Кажется, вы остались равнодушны, господин Корнель, — сказал Ришелье, несколько задетый молчанием самого молодого из слушателей, от кого он ждал бурного энтузиазма.
— Нет, монсеньер, — отвечал Корнель, — я только думал о концовках актов.
— Они четко обозначены, — сказал Ришелье. — Первый акт кончается сценой Альмиры и Мирам, когда Мирам соглашается принять Аримана в дворцовых садах.
Второй — когда, приняв его, она с ужасом осознаёт свою неосторожность и восклицает:
Что я наделала! Преступна я безмерно! Творю неверности, чтобы казаться верной!— О! Браво! — воскликнул Буаробер. — Прекрасная антитеза! И мысль великолепна!
— Третий, — продолжал кардинал, — кончается отчаянием Азамора, видящего, что, хоть и побежденного, Мирам предпочитает Аримана. Четвертый — решением Мирам умереть, а пятый — согласием короля Билинии на брак своей дочери с Ариманом.
— Но тогда, — сказал Буаробер, — раз план готов, монсеньер, то и трагедия готова!
— Готов не только план, — сказал Ришелье, — но и какое-то количество стихов, и им — я считаю это важным — надо будет найти место в моем произведении.
— Посмотрим эти стихи, монсеньер, — сказал Буаробер.
— В первой сцене короля и его наперсника Акаста король, жалуясь на любовь дочери к врагу его королевства, говорит:
Развеются как дым проекты Аримана — Большою армией ему хвалиться рано. Причина сей войны куда страшней: она Меня касается и мною рождена. Ведь это кровь моя; мне страх терзает душу. Акаст Кровь ваша, государь? Король Я объясню, послушай. Дочь — это лучшее создание мое; Небесным светочем зовете вы ее, Но светоч этот стал — тебе могу сказать я — Для царства и семьи лишь факелом проклятья. Да, иноземца страсть теперь ее влеет; Зовя ею сюда, беду мою зовет. Когда я бью врага уверенной рукою, Она сдается! Акаст Зевс! Возможно ли такое! Король Да, это так, Акаст. Враги со всех сторон Державе нанести стараются урон; Ни подкуп, ни подкоп — ничто не позабыто, Готовят гибель мне и тайно и открыто!Ответом на эти стихи, произнесенные с подчеркнутой выразительностью, были аплодисменты пятерых слушателей. В ту эпоху драматургическое стихосложение далеко еще не достигло той степени совершенства, на какую подняли его Корнель и Расин. Антитеза деспотически царствовала в конце периода; эффектным стихам отдавали предпочтение перед прекрасными, как позже стали предпочитать прекрасные стихи хорошим, пока не поняли, что хорошие стихи, то есть стихи, близкие к действительности, — лучшие из всех.
Возбужденный этим всеобщим одобрением, Ришелье продолжал:
— В этом же акте я набросал сцену с Мирам и отцом; ее должен будет целиком сохранить тот из вас, господа, кто займется первым актом. В этой сцене заключена вся моя мысль, притом мысль, в которой я не хочу ничего менять.
— Прочтите, монсеньер, — сказали л’Этуаль, Кольте и Буаробер.
— Мы слушаем вас, монсеньер, — присоединился к ним Ротру.
— Я забыл сказать вам, что Мирам вначале была невестой колкосского принца, — сказал Ришелье, — но принц умер, и она пользуется этой первой любовью как предлогом, чтобы остаться верной Ариману и не выходить замуж за Азамора.
Вот сцена между нею и отцом. Каждый волен увидеть здесь намеки, какие ему заблагорассудится.
Король Сомненье, дочь моя, мне успокоить нечем: Надменный Ариман со мною ищет встречи И, раб пустых надежд, вас хочет увидать. С надеждою на мир могу ль ею принять?