— Подождите минутку, — сказала госпожа принцесса, — чтобы Иппокрена нашла себе пристанище в сердце прокурорского писца — это поистине невероятно.
— Пока не доказано обратное, не так ли, госпожа принцесса? Это доказательство мой друг Корнель вам предоставит.
— Счастливица! — сказала мадемуазель Поле. — Если комедия господина Корнеля будет иметь успех, какой ей предсказывает господин де Ротру, эту даму ждет бессмертие.
— Да, — по обыкновению, сухо отозвалась мадемуазель де Скюдери, — но я сомневаюсь, что в течение этого бессмертия, пусть оно будет даже таким долгим, как у Кумской сивиллы, подобная известность сможет доставить ей мужа.
— А почему вы считаете, Боже мой, — вмешалась мадемуазель Поле, — что такое большое несчастье остаться в девицах, разумеется если ты красива? Спросите у госпожи де Комбале, такая ли большая радость замужество?
Госпожа де Комбале ограничилась тем, что вздохнула, подняла глаза к небу и грустно покачала головой.
— Но при всем этом, — сказала госпожа принцесса, — господин Корнель предложил нам прочесть стихи из своей комедии.
— О, это он готов сделать, — отозвался Ротру. — Просить стихи у поэта — все равно, что просить воду у источника. Начинай, Корнель!
Корнель покраснел, что-то пробормотал, приложил руку ко лбу и голосом, казалось созданным для трагедии, а не для комедии, прочел следующие стихи:
Признаюсь, друг: моя болезнь неизлечима; Лекарство есть — ко мне оно неприменимо! Покинув гордую, я был бы только прав — Пусть тешит на других высокомерный нрав. Но сердцем и умом моим она владеет, С Мелитой рядом я — уста мои немеют И тщетно жажду я в разлуке с ней найти Свободы краткий миг, чтоб душу отвести. О иго сладкое единственного взгляда — И снова скован я, иных цепей не надо! И бедный разум мой так сладко ослеплен: Болезнь мила ему, бежит леченья он. В глазах Мелиты есть особенная сила — Она угасшую надежду оживила, Смирила в сердце гнев, кипящий через край, И говорит любви: «Борись, не уступай!» Но, в душу мне слова отрадные роняя, Обман пленительный лишь пламя раздувает И не дает того, что обещает дать, И обречен я вновь томиться и страдать. В заветный день краса бессмертной Афродиты Посрамлена была рождением Мелиты; С небес хариты к ней спешат наперебой. Играть зовут ее почтительно с собой. Любовь же, не посмев на большее решиться, В самом ее лице сумела поселиться.Два или три раза раздавался одобрительный шепот: стихи доказывали, что чистейший «язык Феба», столь модный в парижском обществе, проник и в провинциальные салоны и что светлые умы есть не только в особняке Рамбуйе и на Королевской площади. Но как только прозвучала последняя строка
В самОм ее лице решила поселиться,г-жа де Рамбуйе подала сигнал к громким восхвалениям. Лишь несколько мужчин, в том числе младший из братьев Монтозье, в знак протеста промолчали.
Но поэт не заметил этого и, опьяненный аплодисментами, которых удостоил его цвет духовной жизни Парижа, поклонившись, сказал:
— Далее следует сонет к Мелите; читать ли его?
— Да, да, да! — одновременно закричали госпожа принцесса, г-жа де Рамбуйе, красавица Жюли, мадемуазель Поле и все, для кого образцом был вкус хозяйки дома.
Корнель продолжал:
Прекрасней глаз Мелиты нет во всей вселенной, Нет тверже верности, что мне судьбой дана; Мой пыл, ее лицо пребудут неизменны: Ведь то же я в любви, что в красоте она. О сердце, что тебе предложит новизна? Для стрел любых теперь ты неприкосновенно; И пусть любимая в жестокости сильна — Не сгинет преданность от строгости надменной. Я знаю, неспроста пожар сердечный мой Встречает у нее лишь холод ледяной, И я, хоть нелюбим, но от любви сгораю: Достались — из того, что боги нам сполна Давали на двоих, в сей мир нас посылая, — Ей все достоинства, а мне любовь одна.В те времена сонеты вызывали наибольший душевный подъем по сравнению с другими поэтическими произведениями, хотя еще не были сказаны слова Буало (ему предстояло родиться лишь восемь лет спустя):
Безукоризненный сонет поэмы стоит.Сонет Корнеля, признанный безукоризненным (особенно женщинами), был встречен бурными аплодисментами; даже мадемуазель де Скюдери соблаговолила слегка похлопать.
Ротру, чье верное сердце было полно нежной преданности другу, больше всех радовался триумфу своего друга и был просто на верху блаженства.