Что касается короля, то он со времени убийства Генриха IV ненавидит свою мать; со времени заговора Шале не доверяет своему брату; со времени любовной интриги королевы с Бекингемом, а особенно со времени скандала в амьенских садах презирает свою жену; он не любит ни ее, ни женщин вообще; у него нет ни одной добродетели Бурбонов и есть лишь половина пороков Валуа; со своей семьей он теперь холоднее и недоверчивее, чем когда-либо. Он знает, что итальянская война, затеваемая им — вернее, кардиналом, — совсем не по душе Марии Медичи, Гастону Орлеанскому и особенно Анне Австрийской, поскольку в действительности это война против Фердинанда II и Филиппа IV, а королева — наполовину австриячка, наполовину испанка.
Поэтому, когда, сославшись на сильную головную боль, она отказалась вечером присутствовать на балете в честь взятия Ла-Рошели, то есть в честь победы ее мужа над ее любовником, у Людовика XIII тотчас возникло подозрение, что она осталась у себя, затевая какую-то интригу. Весь вечер он смотрел не на танцоров и танцовщиц, а на королеву-мать и Гастона Орлеанского, чуть слышно обмениваясь с кардиналом, сидевшим в его ложе, замечаниями, не имевшими никакого отношения к хореографии. Когда балет кончился, он, вместо того чтобы вернуться к себе, решил пройти к королеве, не предупреждая о своем визите, чтобы застать ее на месте преступления, если таковое будет. Вот почему он, как мы видели, столь неожиданно, предшествуемый двумя пажами, сопровождаемый двумя фаворитами и Беренгеном, появился в прихожей королевы как раз в тот миг, когда граф де Море и его неизвестная проводница исчезли в соседней комнате.
Войдя к королеве, Людовик XIII через пять минут вышел от нее.
Вот что произошло за эти пять минут.
В тех случаях, когда король и королева ночевали под одной крышей, придворный этикет требовал — на случай супружеских поползновений, — чтобы двери в апартаментах королевы Франции на ночь не запирались. Поэтому король без труда в темноте и молчании отворил одну за другой три двери, отделявшие прихожую от спальни.
Войдя в спальню, он обежал быстрым взглядом самые темные углы и самые отдаленные закоулки.
Все было в полном порядке.
Королева спала, и само спокойствие этого сна могло свидетельствовать о ее невиновности; в то мгновение, когда Людовик XIII, более ревниво относящийся к своей королевской власти, чем к своим супружеским правам, отворил дверь и подошел к кровати, он мог услышать легкое и ровное дыхание.
Но у королев чуткий сон, и, хотя толстый фламандский ковер заглушал шаги августейшего супруга, дыхание спящей вдруг прервалось и рука чудесной формы и белизны отдернула полог. Голова, восхитительная в кокетливом ночном уборе, приподнялась на подушке, удивленные глаза устремились на неожиданного посетителя, и голос, полный удивления, произнес:
— Как, это вы, государь!
— Я, мадам, — холодно ответил король, обнажив, однако, голову, как полагается любому дворянину перед женщиной.
— Но какому счастливому случаю, — продолжала королева, — обязана я милости вашего визита?
— Вы прислали сказать мне, что нездоровы, мадам. Беспокоясь о вашем самочувствии, я решил навестить вас и сказать, что, по всей вероятности — если только вы не найдете возможным в свою очередь навестить меня, — не буду иметь удовольствия вас видеть ни завтра, ни послезавтра.
— Ваше величество едет на охоту? — спросила королева.