— А на этот случай создана поговорка или, вернее, максима: «Помоги себе сам, и Бог тебе поможет».
— Вы весьма проницательны, дорогой дю Трамбле, и для меня было бы большим несчастьем вас лишиться. Так что дайте мне время оказать папе услугу, избавив его от испанцев, которых он боится, и от австрийцев, кото¬рых он ненавидит, и мы устроим, чтобы первая же красная шапка, прибывшая из Рима, размером пришлась по вашей голове.
— Если бы она оказалась мне мала или велика, я по¬просил бы монсеньера подарить мне свою старую в знак того, что, каких бы милостей ни удостоило меня Небо, я никогда не буду считать себя равным вам, а всегда останусь вашим покорнейшим слугой.
И отец Жозеф, сложив руки на груди, смиренно поклонился.
В дверях он встретил Кавуа; тот посторонился, давая ему дорогу, как сделал это и при входе капуцина.
Когда Серый кардинал скрылся, Кавуа сказал:
— Монсеньер, он здесь.
— Сукарьер?
— Да, монсеньер.
— Значит, он был дома?
— Нет, но его слуга сказал, что, вероятно, он в игорном доме на улице Вильдо, куда нередко заглядывает; там я его и нашел.
— Пригласите его.
Кавуа, опустив глаза, не двинулся с места.
— В чем дело? — спросил кардинал.
— Монсеньер, я хотел обратиться к вам с просьбой.
— Говорите, Кавуа; вы знаете, что я вас ценю и рад буду доставить вам удовольствие.
— Я хотел узнать: когда господин Сукарьер уйдет, позволено ли мне будет провести остаток ночи дома? Со времени нашего возвращения в Париж, монсеньер, вот уже пять дней или, точнее, пять ночей я не ложился в постель.
— И вам надоело бодрствовать?
— Нет, монсеньер, это госпоже Кавуа надоело спать.
— Следовательно, госпожа Кавуа до сих пор влюблена?
— Да, монсеньер, но влюблена в своего мужа.
— Прекрасный пример для придворных дам! Кавуа, вы проведете эту ночь со своей женой.
— О, благодарю, монсеньер!
— Я разрешаю вам отправиться за ней.
— Отправиться за госпожой Кавуа?
— Да, и доставить ее сюда.
— Сюда? Что вы имеете в виду, монсеньер?
— Мне нужно с ней поговорить.
— Поговорить с моей женой? — вскричал Кавуа вне себя от изумления.
— Я хочу сделать ей подарок в возмещение бессонных ночей, проведенных ею по моей вине.
— Подарок? — переспросил Кавуа, все более удивляясь.
— Пригласите господина Сукарьера, Кавуа, и, пока я буду разговаривать с ним, отправляйтесь за вашей женой.
— Но, монсеньер, — робко заметил Кавуа, — она будет уже в постели.
— Велите ей встать.
— Она не захочет прийти.
— Возьмите с собой двух стражников.
Кавуа расхохотался.
— Что ж, пусть будет так, монсеньер. Я вам ее доставлю, но предупреждаю, что у госпожи Кавуа язык хорошо подвешен.
— Тем лучше, Кавуа, я люблю такие языки, ведь ред¬ко встретишь при дворе людей, которые говорят все, что думают.
— Так вы серьезно отдаете мне это распоряжение, монсеньер?
— Серьезнее не бывает.
— Будет исполнено, монсеньер.
Кавуа, все еще не до конца убежденный, поклонился и вышел.
Кардинал, пользуясь тем, что он остался один, быстро подошел к стенной панели и открыл ее.
На том же месте, где был оставлен вопрос, оказался ответ.
Он был составлен столь же лаконично, что и вопрос.
Вот что в нем значилось:
«Граф де Море — любовник г-жи де ла Монтань, а Сукарьер — г-жи де Можирон. Несчастливый любовник — маркиз Пизани».
— Удивительно, — пробормотал кардинал, закрывая панель — как все сходится сегодня вечером. Поневоле начнешь, как этот дурак дю Трамбле, верить в Провидение.
В эту минуту секретарь Шарпаньте отворил дверь и, заменяя камердинера или придверника, возвестил:
— Мессир Пьер де Бельгард, маркиз де Монбрён, сеньор де Сукарьер.
Что касается Кавуа, то он, не теряя времени, отправился за своей женой.
XIII. ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОЖА КАВУА СТАНОВИТСЯ КОМПАНЬОНКОЙ ГОСПОДИНА МИШЕЛЯ
Человек, велевший доложить о себе этим помпезным нагромождением титулов, был — наши читатели это знают — не кто иной, как наш друг Сукарьер, чей портрет мы бегло набросали в начале этого тома.
Сукарьер вошел с непринужденным видом и поклонился его высокопреосвященству с развязностью, которую в его положении можно было счесть наглостью.
Кардинал, казалось, стал искать взглядом, где свита, приведенная с собой Сукарьером.
— Простите, монсеньер, — спросил тот, изящно вытянув ногу и округлив руку, в которой держал шляпу, — кажется, ваше высокопреосвященство что-то ищет?