Что касается кардинала, то при мысли о том, что ему только что удалось завербовать сильного союзника, он вновь пришел в хорошее настроение и самым любезным голосом позвал:
— Госпожа Кавуа, а госпожа Кавуа! Входите же!
XIV. ГЛАВА, В КОТОРОЙ КАРДИНАЛ НАЧИНАЕТ ЯСНО ВИДЕТЬ РАССТАНОВКУ ФИГУР НА ШАХМАТНОЙ ДОСКЕ
Едва прозвучал этот зов, как на пороге появилась небольшого роста женщина лет двадцати пяти-двадцати шести; бойкая, нарядная, с высоко поднятой головой, она, казалось, ничуть не была смущена тем, что оказалась в присутствии кардинала.
— Вы звали меня, монсеньер, — заговорила она первой с явным лангедокским выговором, — я здесь!
— Вот как! А Кавуа говорил, что вы, может быть, не пожелаете прийти!
— Не прийти, когда вы оказываете честь позвать меня! Да у меня и в мыслях такого не было! Если бы ваше высокопреосвященство не позвали меня, я пришла бы сама!
— Госпожа Кавуа, госпожа Кавуа! — произнес капитан телохранителей, стараясь придать своему голосу грозную интонацию.
— Можешь сколько угодно говорить «госпожа Кавуа». Монсеньер пригласил меня по какому-то делу. Если он хочет сказать мне что-то — пусть он говорит; если он хочет, чтобы я ему что-то сказала — тогда я скажу.
— И для того и для другого, госпожа Кавуа, — сказал кардинал, сделав капитану телохранителей знак не вмешиваться в разговор.
— Ах, монсеньер, вам нет нужды предписывать ему молчание. Достаточно мне сказать, чтобы он замолк, и он замолкнет, если только вдруг не вздумает показывать, что он хозяин!
— Извините ее, монсеньер, — сказал Кавуа, — она не из придворных дам и…
— Что? Монсеньер должен меня извинить? Ах, не морочь мне голову, Кавуа! Монсеньер сам нуждается в извинении.
— Почему же, — спросил кардинал, смеясь, — я нуждаюсь в извинении?
— Конечно! Разве по-христиански держать людей, любящих друг друга, в постоянной разлуке, как вы это делаете?
— Ах вот как! Значит, вы обожаете своего мужа?
— Как же мне его не обожать? Вы знаете, как я с ним познакомилась, монсеньер?
— Нет; но расскажите мне об этом, госпожа Кавуа, меня это чрезвычайно интересует.
— Мирей, Мирей! — воскликнул Кавуа, пытаясь вразумить жену.
— Кавуа, Кавуа! — произнес кардинал, подражая интонации своего капитана телохранителей.
— Так вот, я, знаете ли, дочь знатного лангедокского сеньора, тогда как Кавуа — сын мелкопоместного дворянина из Пикардии.
Кавуа сделал протестующий жест.
— Нет, я не хочу этим сказать, что презираю тебя, Луи. Имя моего отца — де Сериньян. Он был бригадным генералом в Каталонии, ни больше ни меньше. А я была вдовой некоего Лакруа, молоденькой, без детей и, могу похвалиться, красивой.
— Вы и сейчас красивы, госпожа Кавуа, — сказал кардинал.
— Да, как бы не так, красива! Тогда мне было шестнадцать лет, а сейчас двадцать шесть, да еще восемь детей, монсеньер.
— Как? Восемь детей?! Ты сделал своей жене восемь детей, несчастный, и еще жалуешься, что я не позволяю тебе спать с ней!
— Так ты на это жаловался, милый Кавуа! — вскричала Мирей. — Ах, любовь моя, дай я тебя поцелую!
И, не смущаясь присутствием кардинала, она бросилась на шею мужу и осыпала его поцелуями.
— Госпожа Кавуа, госпожа Кавуа! — повторял капитан телохранителей в крайнем смущении, в то время как кардинал, к которому полностью вернулось хорошее настроение, умирал со смеху.
— Я продолжаю, монсеньер, — расцеловав супруга, сказала г-жа Кавуа. — Он служил в то время у господина де Монморанси, поэтому нет ничего удивительного, что он, пикардиец, оказался в Лангедоке. Там он меня увидел и влюбился; но, поскольку он небогат, а у меня кое-что было; этот дурачок не осмеливался делать предложение. Тут у него произошла серьезная ссора, предстоял поединок; накануне он отправляется к нотариусу, составляет завещание в мою пользу и оставляет мне — что бы вы думали? — все, что он имеет, хотя я даже не подозревала о его чувствах. Вдруг ко мне приходит жена нотариуса (она была моей подругой) и говорит: «А знаете, если господин Кавуа умрет, вы будете его наследницей». — «Господин Кавуа? Но я не знакома с ним». — «О, это красивый малый», — говорит жена нотариуса. Он и в самом деле был красив в ту пору, монсеньер; потом немного расплылся, но я все равно люблю его не меньше. Верно, Кавуа?
— Монсеньер, — умоляюще произнес Кавуа, — вы извините ее, не правда ли?
— Скажите, госпожа Кавуа, — спросил Ришелье, — а что если мы выставим этого нытика за дверь?