— Ужин на столе! — крикнула я одновременно и Джеффу, и Оливии.
Как ни странно, повторять не пришлось. Муж и дочь пришли сразу, уселись за стол, но не приступили к еде.
— Что-то не так? — наконец спросила я, положив вилку; есть в одиночестве, под их взглядами, мне стало неуютно.
— Короче, — резко начала Оливия, — я говорил со школьным психологом…
— «Говорил»? — тут же уточнила я.
Оливия гордо и дерзко вскинула голову.
— Перестань, мать, ты давно должна была это видеть. Короче, я говорил со школьным психологом, и он одобрил мое признание и принятие своей сущности. Я хочу, чтобы вы с папой тоже с ним поговорили. И еще, чтобы вы называли меня Джейсон.
— Но… почему?
Джефф молча положил руку на плечо Оливии. Она кинула на него быстрый благодарный взгляд и накрыла его мелко дрожащие пальцы своими.
— Что значит «почему»? — Оливия противно передразнила мою интонацию. — Я прошу тебя принять меня, потому что я себя приняла. И это было сложно. И теперь мне не нужны проблемы от тебя.
— Но я просто хочу понять…
— Не надо понимать, — презрительно прищурилась Оливия. — Мне пофигу, понимаешь ты или нет. Поговори со школьным психологом, он тебе объяснит. Я просто хочу быть любимым.
— А разве я тебя недостаточно любила?
— А разве ты меня любила? Или отца любила? Наверное, когда-то очень давно. Так давно, что я и не помню.
Оливии смешные слова, которые говорила мама, очень понравились, и она с удовольствием их запоминала, а меня учила моему родному языку. Джефф только улыбался, глядя, как общаются мать и дочь. Оливия показывала мне какой-нибудь предмет и громко кричала, что это такое:
— Цветок! — маленький пальчик тыкает в пышно цветущую камелию, стоящую в горшке на подоконнике.
— Hamanullas, — отвечаю я, и нежно сдуваю с пальчиков моей девочки интенсивно-желтую пыльцу, как мелко истолченное золото… золотая пыль…
— Я…
— Короче, со школьным психологом поговори, мать. И не лезь больше ко мне со своим «хочу понять». Попробуй просто мне поверить. Поверить мне, что мне так будет лучше.
Она пожала Джеффу руку и вышла из-за стола, отправившись в свою комнату. К еде она даже не прикоснулась. А я сидела напротив Джеффа, тупо и безразлично глядя куда-то поверх его головы. Как оглушенная внезапным ударом молнии с кристально-чистого неба.
— Ты тоже думаешь, что я никогда тебя не любила? — противно онемевшими губами прошептала я.
— Это неправда. Я помню, точно помню, что любила. И точно помню момент, когда перестала, — Джефф резко выдохнул, будто собираясь нырять в воду. — Я не буду ходить вокруг да около. Нам нужен развод. Джейсон сказал, что хочет жить со мной.
— Вы, значит, обсуждали…
— Да. Мы все обсуждаем.
— Без меня.
— Без тебя. И его переход, и развод, и то, с кем он будет жить.
— А что думаю я, вас обоих совершенно не волнует?
Мне показалось, что воздух в комнате сгустился. Стало трудно дышать. Еще пять минут назад такие аппетитные ароматы собственноручно приготовленной еды вдруг обернулись тошнотворным смрадом гниения.
Джефф пожал плечами.
— Волнует. Иначе бы мы переехали, и я б прислал тебе документы на развод почтой.
— Ты не можешь просто забрать у меня ребенка.
— Могу, если докажу, что ты негативно относишься к его переходу. Но нас правда волнует. Правда. Мы пока не переезжаем. Даем тебе возможность привыкнуть. И документы на развод мы начнем оформлять не раньше следующей недели.
Он поднялся из-за стола.
— Мы даем тебе время. И поговори со школьным психологом, правда.
И вышел из гостиной.
Я осталась одна. За столом, ломившимся от еды, которая разом стала мне отвратительна.
Я сидела там в одиночестве, мечтая, чтобы всего этого никогда не было.
Настоящее время
Анна три дня назад улетела в Москву — преуспевающая бизнес-леди не может позволить себе целыми днями сидеть рядом с безутешной подругой на другом конце света. Замужняя бизнес-леди, имеющая четверых детей. Да, такой вот парадокс. Я всегда поражалась русскими, восхитительный народ, на мой взгляд…