Он стоял надо мной, глаза — холодные лезвия.
— Вот так, — сказал он, — чтобы ты знала своё место. Холсты будут. И ты будешь смотреть.
Я попыталась встать, но тело не слушалось.
— Я не сломаюсь, — прошептала я сквозь боль.
Он наклонился, дыхание холодное, словно трупный мороз.
— Ты уже сломана. Просто ещё не приняла этого.
И в этот момент я поняла — выхода нет. Только мрак, боль и холодные руки Резо, что режут мою душу без пощады.
...
Методично я обрабатывала порез на плече. Со временем из него останется шрам — слишком глубокий, навсегда напоминающий о той злополучной ночи, альтанке и двухметровом мужчине, который на первый взгляд казался совершенно обычным. Нашатырь шипел, образуя лёгкую пену. Я стояла, шмыгала носом от боли и не плакала — всё уже было выплакано этому монстру.
Каждый раз спасением для меня становилась ванная, из которой я могла не вылезать по сорок минут. Но всегда, абсолютно всегда, стоило задержаться чуть дольше — на сорок третьей минуте он начинал стучать.
После встречи с Русланом он больше не выпускал меня из дома — разве что на балкон, покурить.
...
Дверь с глухим стуком распахнулась, и Резо вошёл, волоча за собой мольберт и несколько больших холстов в коробках. Его глаза горели холодным блеском, а в улыбке скользила безумная тень.
— Вот, — сказал он, не поднимая взгляда, — теперь у меня всё, чтобы продолжить.
Он бросил холсты на пол у стены. Я стояла в стороне, сердце колотилось в груди — тревога накрывала, как влажный, тягучий туман.
— Не хочу этого, — выдавила я. — Убери всё это.
Он медленно подошёл к одному из холстов, открыл коробку и достал чистое, белое полотно.
— Понимаешь, — сказал он тихо, — для меня это не просто краски и холсты. Это способ контролировать, делать мир таким, каким хочу.
Он поставил мольберт посреди комнаты и начал готовить краски, смазывая кисть в тёмной палитре. Затем, словно выбирая жертву в охоте, он взял чистый холст и начал рисовать.
На полотне медленно появлялась девушка — Лиза. Её лицо было искажено, улыбка перечёркнута жирной красной линией, глаза — пусты и холодны. Каждый мазок кисти словно проникал в её душу, высасывая жизнь, оставляя только тень.
— Это Лиза, — произнёс Резо, не отрывая взгляда от работы. — Она не смогла убежать. Я увековечиваю тех, кто слишком слаб, чтобы выжить.
В комнате пахло краской, но сквозь этот запах чувствовалась зловонная тень страха и безысходности.
Он достал пачку сигарет, медленно открыл её и шагнул к балкону, случайно опрокинув чашку с водой. Лужа грязной, мутной воды под ногами булькнула, но он этого не заметил. Зажёг сигарету, глубоко затянулся — дым будто душил его самого. Он вышел на балкон шестого этажа. Город под ним казался огромным бездушным зверем, спящим в грязи и отбросах.
Он курил. Глаза блуждали в темноте улиц, но мысли были внутри — холодные, пустые и чёрные.
Я сидела в комнате, машинально брала кисть и кидала мазки краски — жёлтый, белый, грязный розовый. На холсте — портрет деву шки с алой помадой на губах, но красный след на щеке я затирала, словно скрывая следы боли.
Он подошёл сзади, дышал в мою шею тяжело и холодно. Обхватил меня, сдавливая так, что дыхание перехватывало. Его руки были словно железные тиски.
Он целовал меня в плечо не любовно, а как знак обладания, метки хищника. Кисть опустил в алую краску и провёл линию по губам на холсте, словно размазывал кровь.
Его взгляд был пустым, холодным, излучал агрессию и безумие.
— Хочу чай, — сказал он, отпуская меня. — Я сам сделаю.
— Я даже тебе не предлагала.
Я молчала, глядя на этот холодный рисунок — на татуировку дракона, на шрамы на его плечах, на глаза, что смотрят сквозь меня.
Он открыл окно, в комнату ворвался резкий ночной ветер, пронизывающий до костей.
— Пойдём на крышу, — резко сказал он. — У меня есть ключи.
— Откуда?..
...
Ветер рвал одежду, остужал мокрую кожу. Я держала чашку с холодным чаем, он смотрел на меня, как на добычу.
— Я не всегда был таким, — голос его резал тишину, слова шли через зубы. — Я пытался дышать, но это было больно.
Он замолчал, а в глазах что-то изменилось.
— Мама… — впервые я увидела, как подонку бывает больно. — Я помню её руки в крови, крики и тишину, после которой наступила её смерть. Ты похожа на неё. Это раздражает. Я бы тебя вырезал.
Он рассмеялся. Сухо. Почти хрипло — так смеются те, кто давно разучился чувствовать что-то, кроме отвращения к себе. Звук его дыхания стал тяжёлым, будто в груди что-то гнило.
— Боль… — он сморщился. — Мерзкая тварь. Она не уходит. Она остаётся, но мы просто учимся с ней жить. Свыкаемся.
Он посмотрел на меня. Его взгляд не был тёплым — в нём не было надежды. Только леденящее отчаяние и злость.