— Никита, ёпт твою! — закричал второй.
Как оказалось, моего нового знакомого звали Никита. Кстати, очень симпатичный и приятный парень. Он нёс в одной руке кружку с чаем, а в другой — тряпки наподобие одежды. Уже тряпьё. Сука. Тело всё ещё ужасно болело. Только сейчас я заметила на своих ногах жуткие синяки и ссадины, а на талии… следы от его рук.
Позже я пила до ужаса сладкий чай с облепихой и рассказывала, что ищу Руслана, что встретила монстра, который кошмарит весь город. И двум незнакомцам я изливала душу.
— Извините, — обратилась я ко второму парню, — а как Вас зовут?
— Сэйдзиро… Можно просто Сэйд. Всё равно не запомните, — ответил он.
Он напрягал меня: весь в татуировках, с тяжёлым взглядом, выглядел как человек, давно живущий рядом с веществами. Доверия он не внушал — особенно как врач. Я не знала, на кого именно он учился, но, как и Руслан, заканчивал медицинский университет. Оттуда у того и появлялись рецепты, связи и возможности.
Русю здесь знали все. Его не трогали.
Он умел быть полезным.
Кому-то он толкал за копейки. Кому-то отдавал почти даром, если считал нужным. А «шишкам» — тем, у кого были деньги, влияние и молчание, — он дарил за «спасибо», которое потом возвращалось связями, защитой или нужным звонком.
Он никогда не суетился, не прятался, не бегал. Всё происходило тихо, будто между делом: на лестничных пролётах, в курилках, в полутёмных комнатах и беседках у алей... Без лишних слов. Без свидетелей. Здесь никто не задавал вопросов — все знали, что лучше не знать, что происходит в стенах универа.
...
— Гер… — запнулся Сэйд.
— Гертруда.
Я сидела рядом с ним — от него ничем не пахло. Даже от Руси бывало подванивало. Я знала этот мерзкий запах употребления. Уже начала сомневаться в своих догадках, но он всё равно внушал какой-то необъяснимый ужас. Звериное чутьё. Эти татуировки… что на них изображено? Я не понимала ни одной. Иероглифы.
— У меня японские корни, — ответил он.
Я и не заметила, как уставилась на его руки, пытаясь прочитать, что там написано, но так и не разобрала ни черта.
— Там написано «Свобода» на японском. И ещё — по мелочи.
— А ты наблюдательный… Слишком, — тихо добавила я.
— Продолжай про Адама, — сказал он и подлил мне ещё чаю.
Но я не говорила, как его зовут. И… зовут же его Резо? Что?
— Простите, но… мне, наверное, стоит идти. Я не знаю, что было дальше… Я искала… — я запнулась и вдруг поняла, что сзади что-то есть. Большое. Звериное. — Русю-ю-ю… — протянула я... и темнота.
...
Мир за окном машины — размыт. Тёмные, бескрайние просторы, пустые, как и всё, что я чувствую. Не дорога. Не путешествие. Просто бегство. Но куда? С каждым километром я понимаю, что я больше не живу, а существую. Сломанная, разорванная, как старая газета, унесённая ветром.
Резо молчит. Я чувствую его взгляд, даже если он не смотрит. Он всегда рядом, всегда в тени. Машина мчится, а я сижу, сжимаюсь, как будто пытаясь исчезнуть. Но я не могу.
Когда мы поворачиваем, я вижу его — на горизонте, в тусклом свете, как кошмар. Здание. Это не просто дом. Это не просто замок. Это... усыпальница. Я чувствую, как к горлу подкатывает паника. Здесь нет жизни. Здесь нет ничего. Только тёмные стены, поглощающее молчание и тень.
Машина замедляется. Ворота, старые, ржавые, с трещинами, открываются перед нами, как пасть чудовища. Я не могу взглянуть назад. Я не могу. Это место поглотит меня, и я буду частью его, частью той чёрной дыры, в которую нас затянуло.
Мы въезжаем.
Здесь всё старо. Здесь всё сгнило. Тёмные деревья, заросшие мхом и паутиной. Даже воздух — как туман, тяжелый и мертвый. Внутри этого места не будет ни света, ни выхода. Я чувствую, как тело холодеет, как всё вокруг становится ещё более подавляющим, как я растворяюсь в этом ужасе.
...
Огни тусклые, как тускнеет солнце за закрытыми ставнями. Стены в этом доме — как живые. Забытые стены, которые всё слышат. В каждом их шорохе — история. И даже их запах — горький, как старые грехи, за которыми мы прячемся.
Он ведёт меня по длинному коридору, его шаги звенят, как металлические посохи старых палачей. Идеальная тишина, но в ней — я слышу сердце. Бьющееся в грудной клетке. Бьющееся в её клетке.
Я смотрю на него. Резо в черном костюме, с руками в карманах, как всегда — равнодушный, но с такой странной горечью в глазах, что она будто вытягивает из меня последние силы.