Он не говорит ничего. Просто молчит, его взгляд мрачен, но не злой. Просто пустой.
— Ты готова? — спрашивает он, как будто это важно.
Что значит "готова"? Я ни к чему не готова. Я никогда не была готова к этому. Но отвечаю, потому что знаю: мои слова для него не имеют значения. И не имеют значения теперь даже мои чувства.
— Да.
Это не я. Это не я говорю. Это что-то, что сжирает меня изнутри.
Мы подходим к двери. За ней — тот самый зал. Большой, мрачный. Пахнет металлом и чем-то ещё. Тот запах, который я слышала на улице, когда Резо вел меня сюда, и который заставил меня понять: мы не выйдем отсюда живыми. Я не выйду. Я не вернусь.
Двери открываются.
Множество людей, которых я не знаю. Все молчат. Смотрят, но не видят.
Жрец, стоящий впереди, улыбается. Его улыбка — не человеческая. В ней — какая-то тёмная, старинная радость. Как у тех, кто уже давно мёртв. Как у тех, кто давно выжил после своего собственного убийства.
— Скажите "Да", — шепчет он. — Скажите "Да".
Резо поворачивает ко мне голову, его глаза — как ледяные щели в тумане.
Я чувствую, как его пальцы, холодные и сильные, хватают мои запястья. Никакой ласки, никакого тепла. Просто жесткая, тупая сила. Мой мир растворяется.
— Да, — говорит он.
И я слышу, как его единное слово проникает в меня. Как нож. Как игла, медленно погружающаяся в плоть. Я отзываюсь на его прикосновение не потому, что хочу, а потому, что не могу больше противиться.
Голова кружится. Тёмные пятна перед глазами. Я вижу только его. Только его лицо. Лицо, которое я больше не узнаю. Он превращается в нечто чуждое мне. В чудовище, чьи слова не имеют смысла. Он — убийца, а я — его жертва.
Я закрываю глаза.
— Да, — говорю я. — Да.
Он отпускает меня, и я чувствую, как часть меня остаётся с ним. Я — на краю. Моя душа — на краю.
Жрец кидает руку в сторону. Мысль рвётся, как последняя ниточка, пытающаяся удержать всё на месте. Больше не будет никакого "до". Не будет никакого "после". Теперь только это место. Эта клетка.
Я слышу, как вокруг меня звенит пустота.
...
— Вадим Данилович, где вы были в ночь с шестого июня на седьмое? — голос Мировской звучал ровно, но в нём прятался стальной крюк.
— Спал в этой кладовке. Я уже отвечал на этот вопрос.
— Кто-то может это подтвердить? — прищурилась она, наблюдая за каждым его движением.
— Нет, кладбище охраняет только один охранник, — в голосе его промелькнула досада, будто его снова загоняли в угол.
— Тогда у вас нет алиби.
— Я спал, — повторил он упрямо, с нажимом, словно от этих слов должна была появиться истина.
— Мы не можем верить вам на слово, — Мировская чуть наклонилась вперёд, и на миг её глаза блеснули холодом. — Тем более... — она запнулась, словно решала, стоит ли напоминать. — Учитывая ваше прошлое.
...
Господь испытывает праведного;
а нечестивого и любящего насилие ненавидит душа Его.
Глава 6. Монолог.
Часто я пил водку, запивая её травяным чаем. Горько. Отвратительно. Как и всё здесь. В этом доме. Этот дом пропитан мной, бумагами, мясом, криками и страхом. Они каждый раз кричали здесь, а потом резко затихали — и это было поистине прекрасно.
Моя рука до безумия сильно болела: какая-то очередная сука в агонии вцепилась в неё. Почему болит? Ведь я не человек. Я ублюдок — как кричала Лизочка. Она моя любимица. Любимая доченька своего папы… Не сейчас.
Я не пускал сюда никого. Даже моей любимой здесь не было — этот дом не терпел свидетелей. Он как гнойник: тёплый, закрытый, живущий собственной больной жизнью. И вот я сам впустил инфекцию. Притащил эту Герту. Заселил. Своими руками.
А что дальше? Она плакала. И что с того? Плевать. Итог у неё всё равно один — я это знал с самого начала. Я никогда не был добрым. Никогда не был нормальным. Я хотел её — и получил.
Смешно… а в мыслях было лишь одно имя — Катя.
Катя, которая улыбалась, и прощала всё, но всегда оставляла после себя привкус дорогого вина и запах табачного дыма. За улыбку которой я готов был убить кого угодно.
Катя, которую хотелось обнять так крепко, чтобы она перестала дышать, лишь бы не уходила снова.
В груди всё вязло в тяжёлой, липкой тоске, и я уже не понимал, где любовь, а где болезненная привычка страдать.
Может, я и правда не думаю ни о чём — кроме неё. И это «кроме» пожирает меня медленно, с удовольствием. Я любил ее. Мы разные, мы до ужаса разные, но меньше хотеть я ее не переставал. Я боялся, я понимал, что в очередной раз обнимая ее за талию, я мог задушить ее. Когда трахал ее, она стонала до ужаса громка
— Отвези меня домой. Мне тут делать нечего.