Он подошёл и без предупреждения очень жёстко схватил меня за шею. Пальцы — холодные, с заусенцами, пахли йодом, потом и чем-то гниющим. Когда он прижал меня к себе, я почувствовала, как под кожей у него дёргается что-то чужое — мышца, нерв или всё сразу.
— Не выходи из комнаты, — сказал он. Голос был с хрипотцой, будто горло содрали изнутри. — Выйдешь — убью. Закричишь — замучаю так, что мать родная не узнает. Забыл, у тебя её нет. Разбилась?
Я медленно кивнула, сглатывая комок боли. Вспоминая маму, я больше не могла держаться. Мама разбилась, когда мне было десять. Я скучала, и у бабушки спрашивала каждый день: «А где мама?» А бабушка не отвечала — точнее, не знала, как ребёнку объяснить, что его любимой мамы больше нет. Что папа не справился с управлением. Что папа хотел помочь, но теперь сам лежит в земле. Мне этого не рассказали. В одиннадцать я осталась сиротой. Бабушка не выдержала. Сердце.
— Резо, — начала я плаксиво. — Ты даже представить себе не можешь… Ты не человек, ты бесчувственная мразь, — я продолжала, хоть и видела его разъярённые глаза, и то, как это чудовище едва сдерживается. — Как же страшно видеть в ряд могилы. Могилы родителей, маленького брата, дедушек и бабушек.
— Ты слишком разговорчивая для куска мяса, — протянул он.
— Пусть будет так, — я уже кричала на эту глыбу. А что мне оставалось?! — Я похоронила всех, а ты — ублюдина! Как ты смеешь лишать жизни людей? Я верующий человек, и для меня видеть то, что творишь ты…
Хлопок. Щека. Дежавю.
Я поднялась. Медленно. И отошла в другой конец комнаты. Ни одного слова.
...
За дверью — голоса. Кто-то шептал, кто-то кричал, спорил, смеялся. Я отчётливо слышала звон бокалов, чавканье, смех. На фоне играл джаз.
Я сжалась на кровати с книгой в руках. Линии букв сливались в темноту. Я не читала. Лишь тихо плакала. А потом молилась, вспоминая всё, что знала, сбиваясь., каждый раз начинала снова. Я встала на колени и тихо шептала:
— Огради мя, Господи, силою Честнаго Креста и сохрани мя от всякаго зла… Огради и сохрани меня от него, Господи, прошу тебя. Господи…
Через двадцать минут он влетел в комнату — пьяный, непривычно громкий. В руках — пачка листов: подписи, печати. В глазах — бешеные искры, взгляд острый, режущий. Я замерла, слыша, как колотится сердце. Он выдохнул что-то неразборчивое, вроде: «Скоро…», — и исчез в кабинете. Бумаги шуршали, когда он их положил.
Потом он вернулся к гостям.
Он улыбался. Он был счастлив.
А я — нет.
Римлянам 8:38-39: «Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем».
Глава 7. Хламидиоз.
Радость от подписанного контракта умерла на второй день. Он больше не смотрел мне в глаза, и я была рада его не видеть. Сутками сидел в своём кабинете: красил холсты чёрным, мазал густо, размазывал пальцами, будто пытался стереть что-то живое. Красная краска стекала с холста на пол, похожая на кровь. Он не ел. Почти не спал.
Зато я всё чаще начала сталкиваться с Сэйдом. Он раздражал, но не трогал. Однажды он попросил меня отнести Резо пожрать — тот нервничал: почему зверьё перестало есть? Так я и узнала, что ебаный грузин страдает мигренями.
— Дорогая Гертруда, — он почти всегда использовал это обращение: «дорогая», «дорогой», — отнеси нашему общему другу поесть.
— Не буду.
Он приблизился и прошипел мне в ухо:
— Если ты, сука, сейчас не отнесёшь ему пожрать, я и на кухню перестану тебя выпускать. Ясно тебе?
Я униженно кивнула и пошла наверх. Кабинет находился на втором этаже. Я стояла в дверях с тарелкой плова и кружкой горячего чая. Он будто не замечал меня. Его ладони были в чёрных пятнах, кисть дрожала.
— Резо, — тихо, чтобы не спугнуть, — тут тебе Сэйд попросил…
Он не ответил и даже не повернулся. В комнате стоял омерзительный запах говна, мочи и… железа. От этого сочетания на глаза наворачивались слёзы.
— Ты зачем пришла сюда? — голос сиплый, низкий.
— Тебе Сэйд передал жратву. Ты не услышал? — сказала я уже грубее. Всё равно.
— Сэйдзиро? Передал? Мне пожрать? — он сделал акцент на «мне» и шагнул ко мне. Я машинально отступила.
Он сжал пальцами мою руку. Поднос выпал. Тарелка ударилась об пол. Плов рассыпался, мясо покатилось, чай обжёг мне ноги. Он не заметил. Или ему было плевать.
— Что ты мне рассказываешь? Что за выдумки? — говорил он с ненавистью.