— Я пойду, — сказала я и медленно встала из-за стола, направляясь к выходу из кабинета.
Но за мной тут же выскочил японец.
— Ну что ты бегаешь за мной?! — обернулась я к нему.
— Дорогая, я не бегаю за тобой, — почти кокетливо ответил он. — Я всего лишь приглядываю.
— Скажи честно, вы тут все на чём-то сидите? — голос дрожал. — Что я вообще здесь делаю?
— Ну, тут давай конкретнее, — он усмехнулся. — Лично я ни на чём не сижу. За остальных — не знаю.
Он подошёл ближе и уже шептал мне на ухо:
— Завтра рано с утра выйди из комнаты, поверни налево и пройди в самый конец коридора. Левая дверь. Не перепутай.
...
Позже Резо всё-таки вернулся в кабинет. Мужчины хохотали, вспоминая, как впервые пересеклись — где-то в забитом пылью грузинском баре, полном дыма, дешёвого вина, блевотины на полу и девушек с синяками, которые не боялись первыми бить лицо. Их резкие шутки, хриплое «Да ты врёшь!» и смех, пропитанный жаром старой дружбы, были выкованы в крови, ударах и предательствах.
Резо резко встал, будто его ударило током. Подошёл к книжному шкафу, выдвинул нижний ящик и достал оттуда заляпанный, потрёпанный фотоальбом. Страницы уже зацвели, пахли сыростью. Он положил альбом на стол осторожнее, чем можно было ожидать, и сел рядом, тяжело дыша.
— Посмотри, — пробурчал он, открывая первую страницу. — Вот мы, когда нам было по семнадцать.
Чёрно-белые фотографии: молодые лица с исцарапанными щеками; улыбки, срывавшиеся на крик в драках; свадьбы, превращённые в пирушки смерти; похороны, где черви жрали трупы вместо цветов. Вот Заза — с двумя бутылками пива у полуразрушенной церкви, стены которой были прошиты пулями. Вот Резо — ещё без татуировок и шрамов, но уже с теми же глазами: жестокими и пустыми.
— Это когда нас чуть не прибили, потому что Заза решил поиграть с дочкой местного авторитета, — прохрипел Резо, указывая пальцем на фото, утонувшее в злых тенях.
— Ты забыл сказать, шо ей была шестнадцать и я не знал, — выругался Заза, отпивая из рваной бутылки горький коньяк.
Резо повернулся ко мне. Его глаза были чёрными, а на губах застыла горькая, почти насмешливая улыбка.
— Вот такова моя жизнь.
Я молчала. Провела пальцами по его руке — костяшки были исполосованы старыми шрамами, с чёрными засохшими пятнами крови, которую он проливал и принимал как данность.
Я перевела взгляд на Зазу. Тот насвистывал затёртую мелодию из «Крёстного отца», разливая по стаканам остатки коньяка с запахом гари и разложения.
— Сделаем фото? Пусть останется память. Когда мы превратимся в дряхлых уродов, похожих на изюм, будем вспоминать эту ночь, — сказал Заза с улыбкой.
Резо встал и прижал меня к себе с силой, ломающей кости. Заза положил руку ему на плечо — не по-дружески, а как знак того, что их связывает нечто большее, чем слова. Мы улыбнулись — отвратительно, натянуто. В этот момент фотоаппарат щёлкнул, запечатлев остатки нашей… нет, моей человечности.
Я сижу на кровати и смотрю на этот снимок. Он пропитан болью и безумством.
Мне тридцать шесть лет.
08:06.
7 июня.
Глава 8. Гамлет.
Вы помните, чем закончилось гениальное произведение Уильяма Шекспира «Гамлет»? Заставляли ли Вас в школе читать Шекспира? Хотя, думаю, Вы вряд ли вспомните хотя бы строчку о матери Гамлета.
Если бы Гертруда тогда не умерла, как Вы думаете, сколько бы ещё просуществовала эта королевская семья? Дальше — тишина.
Не пей вина, Гертруда.
Гамлет! Не пей вина!
Яд!
...
А за окном уже поднималось солнце, и первые лучи окутывали комнату. Свет был мягким и тихим, он ложился на стены и мебель без спешки, словно давая времени течь своим чередом. Утро приходило спокойно, без обещаний и угроз. Я смотрела на линию горизонта и размышляла: как бы пошла моя жизнь, если бы тогда я не встретила Адама?
Мне кажется, я бы осталась той самой душевной Катюшей Мировской, которую все знали как девочку с большими амбициями и искренним желанием работать в правоохранительных органах. В детстве я любила решать математические задачи и была лучшей по успеваемости в классе. А потом мне было четырнадцать… В общем, не суть. Это уже не так важно.
Главное — сегодня я всё ещё люблю его и всё ещё не могу поверить в его смерть. Я… не могу. Я думаю о нём каждый божий день: он — моя последняя мысль перед сном и первая после пробуждения.
Екатерина Мировская
...
На часах было 04:37. Я не спала всю ночь, снова и снова возвращаясь мыслями к словам Сэйдзиро. Уже несколько часов я лежала в одной позе и старалась не шевелиться. Любое движение могло его разбудить.