Резо храпел рядом — тяжело, глухо. Сон у него был чуткий: иногда хватало малейшего звука, чтобы он проснулся. И всё же каждую ночь я слышала одно и то же — дверь. Она открывалась и закрывалась снова и снова. Я не знала, кто, куда и зачем выходит, но этот звук стал привычным. Никто не обращал на него внимания.
Вдруг где-то в доме раздался грохот — короткий, резкий. Я дёрнулась, не удержавшись. Сердце забилось быстрее, дыхание сбилось. Я замерла и прислушалась. Снова этот звук, но в этот раз он был громче обычного. Почему-то я решила, что это знак от Сэйдзиро. Может, проверка? Может, они хотят заманить меня в ловушку?
Пересилив страх, я всё-таки поднялась с кровати и тихими, короткими шагами пошла к двери.
Шаг. Второй. Третий — и я уже за дверью. Он сказал: налево. Я тихо шла в самый конец коридора. Слышала только своё дыхание — оно казалось слишком громким. Я осторожно приоткрыла дверь, но в комнате никого не было. Неужели... он пошутил?
Это было странное место. Где-то свисали обрывки обоев, люстры не было — лишь длинный провод с одинокой лампочкой. Местами обои были разрисованы чёрным, но его самого нигде не было.
Резо не пускал меня никуда, кроме кухни и туалета. Даже если я пыталась выйти дальше, все двери днём были заперты. Но ночью всё меняется.
...
Помните ли вы, сколько существует фаз сна? Если вы, конечно, не вздрагиваете от каждого чиха, то их всего пять, и каждая длится около полутора часов. Придерживаетесь ли вы правила 10–3–2–1–0? За десять часов — не пить кофеин. Ах… точно. Уже нет.
Насколько же сильно люди меняются ночью. Как же вредны ночные смены, как же вредно пить спиртное перед сном, как же вредно жертвовать режимом ради интересного диалога с любимым человеком. Как же вредно ходить ночью по одиноким паркам, где раз за разом гаснут и загораются фонари.
Вдруг именно там вы встретите Льва Андреевича?
(см. книгу «Свет в чужом окне»)
Или, что куда хуже, там будет проходить сам Адам — и сегодня он окажется не в духе. Вдруг именно с вами он повторит то, что сделал с Лизочкой? Да-да, той самой любимой доченькой своего па…
Не сейчас.
...
Пока я осматривала комнату и мысленно задавалась вопросом: «Какого хрена здесь происходило?», в неё вернулся Сэйдзиро. Как оказалось, это он все эти ночи грохал дверью.
— Ты куришь? — спросила я шёпотом.
— А тебя ебёт? Дорогая, сейчас тебя это волновать не должно, — отрезал он. — Это не моя комната. Я здесь не живу.
— А где ты живёшь?
— Я, в принципе, в этом доме не живу. Прихожу, помогаю ему и ухожу. Иногда остаюсь ночевать.
— Почему ты ему помогаешь? — продолжала я спрашивать, пока он убирал какие-то тряпки со старого дивана.
— Садись, чего стоишь? — сказал он.
Я села на другой конец. Он немного помолчал, а потом начал:
— Я должен Адаму. Да, не зови его Резо. По новому паспорту он, может, и Резо, но для нас он всегда останется Адамом. Он обычный мясник. И…
— Я слушаю, продолжай, Сэйд, — я подвинулась ближе.
— Когда мне было семнадцать… — он сделал паузу. — А сейчас, на секунду, мне двадцать шесть. Я нарвался на людей Сахарного. Слышала о таком? — он повернулся ко мне.
— Да… Я ещё когда была… там, на свободе, про него слышала. Следак говорила. Катерина какая-то, если не ошибаюсь, — я хотела спать и говорила вяло.
— Мировская. Бывшая его. Типа, он бы к ней вернулся хоть сейчас, но причины ты сама понимаешь, — я кивнула.
Он снова щёлкнул зажигалкой.
— Я нарвался на Сахарного. Долго решался вопрос, а потом — на его помощника. На Адама. Он меня пощадил. Предложил работку. Уборку после всего.
Ему было тяжело говорить. Он снова закурил.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я.
— Дорогая, я могу тебе помочь, — он неловко убрал прядь волос с моего лица.
— Ты же просто уборщик. Чем ты поможешь?
— Говори тише. Ты здесь не одна, — сказал он.
Я снова послушно кивнула.
— Для Адама я, может, и обычный уборщик. Но уж точно не для Сахара. Я всё-равно помогу тебе.
— Зачем ты хочешь это сделать? Сэйдзиро, что ты хочешь взамен? — со страхом спросила я и положила одну руку ему на плечо. Я дрожала.
— Прости, что тогда сдал тебя ему. Но я не мог поступить иначе. Рядом был Никита, и… я бы не смог ускользнуть. Я знал и Руслана, но он уже не жив.
— Ты… убирал за ним? — на глаза снова навернулись слёзы.
— Да. Я видел, как его пытали. Его глаза — то, как они смотрели на меня, — я никогда не забуду. И его последний вдох я тоже слышал. До сих пор вижу эти глаза в кошмарах, а его хрип слышу в каждой щели, — он дышал тяжело и одну за другой добивал сигареты. — Не плачь, Гертруда.