Так сколько у вас ЛУЧШИХ друзей? Если ваш ответ — один лучший друг, то поздравляю: у вас ещё есть шансы на выздоровление.
Ладно, с тавтологией окончено. Гертруде снова нужно бежать. До встречи.
...
«Одень на себя эти тряпки, сделай лучший макияж и веди себя тихо. Ты просто посидишь рядом» — слова Адама снова и снова проскальзывали в голове. А следом — голос Сэйдзиро: «Дорогая, я помогу тебе».
Здраво оценивать происходящее я больше не могла. Последний раз я красилась год назад — на ту самую встречу. Прошёл ровно год с той злощастной ночи. Что было бы, если бы тогда я не побежала в общежитие?
В комнату снова зашли — это был Сэйд. Он подошёл очень тихо и протянул мне упаковку с помадой.
— Оставь на своих губах красный след.
— Ты что, больной? — спросила я.
— Готовься к худшему. Ты тихо не посидишь. Адама не слушай — при Сахаре его мнение не играет никакой роли.
Звук. Звук открывающихся ворот. Я уже выучила в этом доме всё — даже шаги.
— Я пойду. Береги себя, дорогая, — он добавил что-то на японском, но я не разобрала.
Из коридора послышался басистый голос незнакомого человека. Полагаю, это и есть Сахар. Я быстро накрасила губы помадой и села, ожидая приговора.
...
— Что ты тут, Адам? Как дела? — спросил у меня Лев Юрьевич. Даже в мыслях не мог назвать его по-другому.
— Всё как всегда, ничего нового.
— А у меня информация другая. Где твоя ждуля?
— Нет никакой ждули, лишь шмара.
— Показывай, или сам найду, — он медленно начал подниматься по лестнице, двигаясь к моей комнате. — Давай так, Адам, я еле пережил твою вертуху, думал, блять, — он сплюнул на пол, — окочурюсь.
— Она не ментурская, — вставил свои пять копеек японец.
Я сам могу разобраться, но нет же — всё как всегда.
Он медленно открыл дверь.
— Добрый день, миледи, — обратился Сахар к Гере.
— Здравствуйте, — она поздоровалась, встала и протянула ему руку.
— Я польщён, но жать тебе руку я не буду. Я не намерен падать в грязь.
Она покорно кивнула и присела.
— Как тебя зовут?
— Гертруда, — очень тихо ответила она.
— Гера, ты чего такая зашуганная? — я присел к ней на диван и приобнял, но заметил одну мерзкую деталь: у якудзы сжались кулаки.
— Адам, не устраивай мне тут маскарады. У девки синяки на руках — твоя работа?
— Та она ударилась где-то.
— Слышь, акус, угомони свои гормоны. Тебе сорок с хером лет — угомонись и алюру мне тут не трогай.
Акус — человек, презираемый в местах лишения свободы.
— Адам, выйди из комнаты. Мне неприятно твоё присутствие здесь, — спокойно проговорил Сахар, обращаясь к нему.
К моему удивлению, это чудище встало и тяжёлым шагом вышло. В комнате остались лишь Сэйд, Лев и я. И тут мне по-настоящему стало страшно. Я сидела в ожидании.
— Где блядский Ара? Сэйд, ну я всё понимаю, но академика мне не хватает.
— Извините, — начала я, запинаясь. — Вы так разговариваете… непонятно…
— Слышь, а мне нравится наглость этой девки, — обратился статный мужчина к растрёпанному парню. — Ты на чём сидишь вообще? Слышь, ты бы хоть бабич одел.
— Та одену я и бабич, и баки, но только лишь когда бабки будут. А насчёт Зазы — он же апельсин ебучий, что с него взять?
Мужчина рассмеялся. Смех был низкий, тяжёлый, без веселья — таким смеются, когда им всё можно.
На его шее висела массивная золотая цепь, слишком толстая, чтобы быть просто украшением. Она лежала на коже тяжёлым обручем, поблёскивая в жёлтом свете. У него была густая борода, местами уже тронутая сединой, словно пеплом. Карие глаза — узкие, цепкие — смотрели внимательно, будто ощупывали меня изнутри.
— Гертрудочка, солнышко, — обратился он ко мне неожиданно мягко. — Ты Виктора Белого не знаешь, случаем?
У меня пересохло во рту.
— Знаю, — сказала я после паузы. — Это мой… папа.
Воздух в комнате словно стал плотнее. Я почувствовала, как он давит на грудь, как каждый вдох даётся с усилием. Сердце забилось неровно, будто сбилось с ритма.
— Но он умер. Ещё девять лет назад. Они…
— Ты продолжай, не бойся, — перебил он.
Его морщинистая рука накрыла мою. Я сразу заметила перстень — огромный, массивный, из жёлтого золота. Камень в нём был тёмный, почти чёрный, без блеска, как застывшая ночь. Перстень давил, словно напоминал о своём весе, о власти, о праве прикасаться без разрешения.
— Они с мамой разбились, — продолжила я тише. — Мне было тогда… лет одиннадцать. А что?